После сеанса мальчишки гурьбой провожали нас до дома. Регина всем подала на прощание руку. Вовка Молчанов спросил:
— Ты чего плакала?
— Он очень похож на моего дядю,— ответила Регина,— мой дядя такой же словик.
Мне послышалось «словик» — соловей, а может быть, она сказала «чловек» — человек.
Регина ночевала у нас, ей постелили на диване, напротив моей кровати. Регина не очень нравилась моей маме, она поглядывала на нее с настороженностью, да и сама Регина ничуть не старалась ей понравиться. Пчелкин и Марыся тогда еще были нашими соседями, и мама сказала мне:
— Пусть ночует у нас, чего ей там мешаться.
Когда свет был погашен и мы остались одни, я шепотом спросила Регину:
— Твой дядя умер?
— Он живой. Он уехал. Он при немцах сидел в тюрьме.
— Он коммунист?
— Он дурень, варьят. Мы боялись немцев, сидели, как мыши. А дядя, — он, как Чарли Чаплин, искал себе всякое несчастье. Они пришли и забрали его в тюрьму.
— Может быть, он все-таки с ними боролся? — Мне очень хотелось, чтобы дядя, похожий на Чарли Чаплина, был героем.
— Он сусел,— вздохнула Регина,— это его такое имя в доме. Сусел — такая мышка в поле, а он думал, что он коммерсант, но его все обманывали. Потом он уехал, и мы получили от него письмо.
Регина опустила ноги на пол и потянулась ко мне.
— Дай мне твое честное слово, что я тебе скажу, будет навсегда только с тобой.
Я уже месяц была пионеркой.
— Честное пионерское.
— Мы получили письмо, и тогда моя мама и папа поехали к нему.
— Куда?
— В Австралию.
Что-то слишком много тайн падало на мою голову.
— Это тебе надо забыть навсегда,— шептала Регина,— потому что Марыся не сказала Пчелкину, что они в Австралии. Мы ничего не знаем про них, не было ни одного письма.
До сих пор жутко делается, как вспомню, чем я ответила на ее доверие, каким образом успокоила.
— Так, может быть, они не в Австралии, и Марыся ничего не скрыла,— сказала я,— может быть, они погибли, когда туда ехали…
Регина перекрестилась.
— Да спасет нас от этого господь наш Христос и его пречистая матерь.
6
Это несчастье случилось перед самыми каникулами. Злотые вышли из обращения в один день, а до этого ходили наравне с рублями. К нам в часть приехал тщедушного вида мужчина в очках и прямо под деревом, за маленьким столиком, обменивал оставшиеся злотые на рубли. Мама дала мне несколько злотых и горсть грошей, сказав зачем-то, что после обмена деньги будут моими. Я обменяла, мужчина в очках выдал мне пять рублей и несколько копеек.
— Береги,— сказала мама,— поедешь в лагерь, там пригодятся.
Беречь я еще ничего не умела. Деньги жгли душу таившимися в них возможностями. Я давно высмотрела магазинчик в одном из переулков Белостока, витрина которого была сплошь заклеена открытками. Желтые цыплята глядели из зубцов расколотых серебряных яиц, девочки в белых чулочках и белых туфлях благонравно сияли в своих веночках и бантиках, котята с голубыми глазами гоняли клубки, влюбленные, улыбаясь, преданно глядели друг на друга, и даже просто руки — мужская и женская — тянулись друг к другу для рукопожатия. Не могу это объяснить, но две или три открытки, которые я всегда могла купить, мне были не нужны, мне нужен был этот клад весь, целиком, или ничего. Пять рублей неожиданно приблизили меня к этому невообразимому счастью.
В мае Белосток был уже совсем другим городом. Если бы его превращение не произошло на моих глазах, я бы не поверила, что это тот самый, сникший, унылый, с серым снегом возле тротуаров город. Все зацвело, заблистало. Цветы ворвались в город и заполнили его до краев. В палисадниках цвела фиолетовая персидская сирень, с подоконников раскрытых окон прямо на улицу свисали из горшков плети, унизанные красными цветами. На первых этажах цветы стояли в банках и кувшинах, их продавали прямо из квартир. Но самые невозможные по своей драгоценности ковры из цветов раскинулись возле театра и неподалеку от него — в парке. Красные, бордовые, розовые тюльпаны были высажены узорами и разглядеть целиком эти огненные узоры можно было разве лишь с самолета. Изменились и люди, скинули с себя свои темные зимние одежды, и стало как будто меньше стариков, которых было очень много зимой, а среди молодых почему-то очень много оказалось рыжих. Я не знала, что это был просто модный тогда цвет волос, и немножко жалела их.
Среди красавиц и красавцев, которые лежали передо мной на прилавке, рыжих не было. Это были исключительно белокурые красотки и с черными прилизанными прическами красавцы. Хозяйка магазинчика, увидев, как я кидаюсь от одной открытки к другой, сказала, чтобы я не спешила, она еще принесет, раз уж они мне так нравятся. Те, что она принесла, я отвергла. Это были карикатуры на людей — веселящиеся гномы, какие-то толстые дети, с которых собаки стаскивают штаны. Мне нужна была красота, а не этот юмор. Открыток собралась довольно высокая и увесистая стопка, хозяйка завернула ее в голубую бумагу, перевязала тесемкой и пошутила, что теперь закроет свою торговлю, так как я забрала самый лучший товар.