Машины возле школы не было, но это уже не имело никакого значения. По городу ходили автобусы, и маршрут одного из них заканчивался километрах в двух от нашей части. К тому же на этом загородном маршруте у школьников, инвалидов и стариков был бесплатный проезд.
Беда случилась ночью. Я проснулась, побрела в конец коридора и, возвращаясь, подумала, что сейчас вернусь, развяжу пакет и посмотрю на свое сокровище. И вдруг на пороге комнаты вспомнила, что пакета нет, он остался в автобусе. Страшно закричала и, в чем была, выскочила на улицу. На крыльце я уже поняла, что бежать некуда, а тут подоспели мама и отчим, схватили меня, но объяснить им я ничего не могла: у меня пропал голос и не закрывался рот.
Если бы я вспомнила о потере сразу, как вернулась домой, такого бы не произошло, но ужас пронзил меня ночью. Утром я уже была в военном госпитале. Там меня ни о чем не расспрашивали, ничем не лечили, определили в какую-то ненастоящую палату, на скользкую жесткую кушетку, с которой все время сползали простыни. Утром ко мне приходил врач, большой, могучий, в военной форме под распахнутым белым халатом и говорил:
— Ты меня слышишь?
Я кивала.
— И больше ничего не надо. Отдохни. Знаешь, сколько еще в жизни предстоит молотить языком.
Хуже всего было с едой, я с трудом глотала и пила только подслащенное молоко.
Заговорила я, увидев Регину. Она появилась в конце третьего дня, одна, в длинном белом халате. Я крикнула:
— Пани Плеплевская!
Но то ли оттого, что началась сильная боль в затылке, то ли от воспоминания о потере, я начала плакать, и Регина позвала врача. Им двоим, успокоившись, я рассказала о том, что со мной случилось.
Меня подержали еще несколько дней в госпитале. И каждый день Регина приходила ко мне. Однажды я спросила ее:
— Как ты меня нашла, как тебя сюда впустили?
Оказывается привела ее в госпиталь моя мама. Они приходили вместе и мама каждый раз ждала Регину в госпитальном дворе.
Всю свою жизнь я, пускаясь на разные уловки, старалась вызвать одобрение мамы. Я чувствовала ее требовательность и не останавливалась ни перед какой хлусней, чтобы предстать перед ней в лучшем свете. Вдохновенно рассказывала, что девочки ссорятся из-за меня, так все хотят дружить со мной, в классе то и дело учительница ставит меня в пример. Кроме того, я «совершила» много благородных поступков, отдала найденный кошелек плачущей о потере старушке, помогла заблудившемуся возле нашей школы маленькому мальчику найти родителей, вызволила щенка, засунувшего между досок забора голову. Мама слушала эти мои россказни без всякого одобрения, хмурила лоб, иногда, когда я заносилась чересчур высоко, расстраивалась и обещала вывести меня на чистую воду. Иногда выводила. Раскрывала дневник и спрашивала: Что же у тебя по поведению «хорошо», а не «отлично», если такая примерная?
Но когда я вернулась из госпиталя, мы с ней словно поменялись местами. Теперь уже она добивалась моего одобрения. Говорила о Регине:
— Хорошая девочка. Очень мне нравится. Ходит плавно, говорит негромко, имеет гордость, но и уважение к людям. Ты к ней приглядывайся, перенимай все хорошее. Ломоносов тоже перенимал.
Я все ждала, когда она заговорит о потраченных пяти рублях и о потерянных открытках, и не боялась этого разговора. После госпиталя я узнала, что мама любит меня, только я не должна врать, а говорить всегда одну правду.
— Вот тебе пять рублей,— сказала она,— сходишь с Региной в ту лавочку и купишь себе сколько тебе надо открыток. А те, что потерялись,— ерунда. Разве можно из-за каких-то картинок так надрывать свою душу? Ты еще малая, ты еще не знаешь, какая бывает настоящая беда.
Я не могла ей объяснить, почему так страшно закричала тогда ночью. Это был не мой крик. Это вырвалось из меня что-то подспудное, не проросшее в жизни, спрятанное в клетках организма — ужас и отчаяние от потерянной в один миг собственности. А настоящая беда, когда она пришла, была общая и переживалась без криков и потери речи. Люди многое теряли, но никто не попадал в годы войны в госпиталь с такими болезнями.