— Не знаю. Эта Штефка — старуха, а вертится, как молодая.
— Скажи ей, что у детей об этом не спрашивают.
— Как же, в колхоз ей хочется,— вмешивается мама,— Пугают их в костелах колхозами.
Отчим переводит взгляд на маму.
— А тебе откуда это известно?
— Мне все известно,— мама говорит это с вызовом,— я их насквозь вижу. Лавочки свои позакрывали, все попрятали. Теперь дождаться не могут, когда мы им чего плохого сделаем. Ты ей вот что скажи,— мама обращается ко мне.— «Что это вы, бабулька, ждете, чтобы мы вам все сделали? Соберитесь сами и сделайте себе хоть колхоз, хоть академию».
Отчиму этот разговор не нравится. Он поднимается из-за стола и ходит по комнате. Так он ходит, когда у него на службе неприятности.
— Эти разговоры я запрещаю,— говорит он.— И дома, и везде. Что говорят старухи и обыватели, нас не касается. Сотни людей, которые скрывались в подполье, сидели в тюрьмах, сейчас на свободе. Они включились в работу, делают большое дело, им верят, за ними пошел народ, а вы ходите и слушаете сплетни каких-то старух.
Мне хочется поддержать маму.
— А еще Штефка говорит: раньше у нас было, от товара лавки ломились, а вы пришли и ничего не стало.
Теперь отчим уже хмуро глядит на маму.
— Будет сидеть дома,— обещает отчиму мама,— а то шляется неизвестно где. И эта Регина. С виду такая аккуратненькая, приветливая. Но еще неизвестно, какое она влияние на нее оказывает.
Отчим морщится.
— Осуждать и подозревать — самое последнее дело. Если Регина не так влияет на нее, то всем нам грош цена. Идейного человека с дороги не собьешь. На него, как не надо, не повлияешь.
Я понимаю, о чем он говорит, и бросаюсь успокаивать:
— Это я на нее влияю! Она песни уже наши знает. В пионеры вступила. У них в школе десять пионеров.
Мама забывает о том, что говорила минуту назад.
— По Марысе можно судить, что они хорошие люди. Повезло Пчелкину: и хозяйка, и работу себе нашла. Сначала бесплатно белье чинила, а теперь уже и ставку дали.
Меня удивило мамино одобрение. Жены командиров, кроме домашней и общественной работы, никакой другой не знали, ее в части просто не было. А Марыся нашла, пошла в красноармейскую прачечную чинить белье. Женщины сначала восприняли это как вызов, но, судя по маминым словам, потом смягчились. Теперь думаю, что Марыся не случайно пошла чинить белье в прачечную. Женщины жили как жили, а ей надо было утверждаться в новой среде. А в такой специфической, женской, замкнутой, почти семейной среде освоиться можно было, только держась за какое-нибудь дело.
В тот же выходной, вечером, когда мама ушла на спевку в Дом Красной Армии, а я, показывая всем видом отчиму, что никуда меня не тянет из дому, что «шляется неизвестно где» — поклеп, наговор, изнывала от скуки, он продолжил, вернее, начал тот памятный разговор. Я передам его сейчас, конечно же, не теми словами, но суть осталась, как чистое ядрышко в крепком орехе. За это ручаюсь.
— Так что же все-таки говорила Штефка? — спросил отчим.— Раньше лавочки ломились от еды и товаров, а теперь пусто?
— Она еще говорила, что раньше люди были ласковыми, вежливыми, а теперь стали грубыми.
— Штефка не говорит, почему они так быстро всего лишились, года ведь не прошло? А мы, ты сама знаешь, от их богатства и крошечки и взяли. Да еще они и вежливость свою растеряли.
— Нет, Штефка про это ничего не говорила.
— Тогда я тебе скажу. Хочешь знать?
— Хочу.
Не думаю, что мне очень хотелось это знать, жизнь взрослых была отделена от детей довольно высоким забором, и что там за ним делалось нас мало интересовало. Но отчим так редко разговаривал со мной и каждое его движение в мою сторону было таким большим событием, что я не просто слушала, а глотала каждое его слово.
— Что тебе мама говорит, когда печет блины? — спросил отчим.
Я задумалась: что же она говорит?
— Говорит: не крутись, не мешай, имей терпение, я эти блины на базар не понесу.
— Правильно. А теперь представь, что у мамы лавочка, ну, не лавочка, а такая маленькая столовка, кавярня, и мама говорит тебе: не крутись, не мешай, эти блины не тебе, не отцу, я их продавать буду. Потому что, если не продам, не будет денег, а не будет денег — не на что жить. И вот напекла она блинов, а покупатель не идет. Он голодный, но у него денег нет. А хозяйка думает, а вдруг есть у него деньги и если ласково позвать, он придет и купит блинов. И она кланяется ему с порога своей кавярни: ясны пан, дроги пан… А господин пан тоже ей улыбается: дзенькую пани, кохана пани, но… в другой раз.
— Почему у него денег нет?
— Потому что нет работы, нет зарплаты, и лежат товары в лавочках, еда всякая, а купить не на что.