— Куда делась работа? Почему ее нет?
— Этого ты сейчас не поймешь. Это ты потом узнаешь. Безработица. В Белостоке каждый второй был безработным. Я видел, как живут хозяева этих лавочек. Пустой суп, картошка вместо хлеба, дети бледные, а за стеной гора булочек на подносе, пирожные, кофе. Вот так.
Не могла я свести эти концы один с другим, не сходились они.
— Взяли бы и съели свои пирожные, никто ведь не покупает.
Отчим видел, что не могу я объять эти азы политической экономии, обессиленно вздохнул и махнул рукой.
— Наверное, съедают, когда засохнет, чтоб не пропадало.
Хорошо, что не окончательно он махнул на меня рукой, продолжил разговор:
— Это ты, когда подрастешь, поймешь, что такое быть молодым, умным, здоровым и не иметь работы. Знаешь, сколько людей по белому свету мается в поисках работы? Миллионы. И отсюда поуезжали, кто в Америку, кто в Канаду, а есть даже в Австралию…
Вот тут-то он, не зная этого сам, приблизил свои слова к моему знанию..
— Бросили своих детей и стареньких родителей,— сказала я,— и ничего не пишут, нашли они там себе работу или не нашли… И писем не шлют.
Отчим ничего не почувствовал, он рассказывал о том, что сам знал.
— А грубость — это не грубость. Это — зачем кланяться и лебезить, если ничего не продашь, закрыта лавочка. Конечно, не надо бы так, ни к чему такие перепады, но это уже психология, а не экономика.
Я кое-что вынесла из этого разговора, при встрече сказала Регине:
— Когда денег нет — можно купить, что хочешь, когда денег много — купить нечего.
У Регины были собственные знания этого предмета.
— Так не бывает, чтобы у простых людей было много денег.
…Недавно моя соседка вернулась из туристской поездки по Франции. Она родилась в начале нашего века, с детства знает французский языки считала, что увидела в этой стране побольше, чем «безъязыкие».
«Что меня более всего поразило,— рассказывала она,— это то, что там очень заботятся о людях. Нет такой человеческой потребности, которая не была бы учтена. Особенной заботой окутаны туристы. Ведь известно, как становится в дороге беспомощен человек, когда у него ломаются очки. Или незнание французского языка, ведь без него приезжий человек глухой и немой в чужой стране. И вот в Париже, это сразу бросается в глаза, огромное количество вывесок двух видов: приглашают починить очки или купить новые и — научиться французскому языку. Неизвестно, каких вывесок больше, но от всех от них прямо так и пышет заботой».
Я не стала у нее спрашивать, часто ли хлопали двери под теми вывесками. В детстве мне не раз довелось открывать такие двери и знаю, какая забота движет хозяевами. Отнюдь не о человеке, тем более о приезжем. Дай бог, чтобы дела у них шли хорошо и вывески не напоминали визитные карточки безработных. Что же касается того, каких вывесок больше — приглашающих заказать очки или выучить язык,— то думаю: все же тех, которые имеют дело с очками. Если уж выбирать приезжему, то в чужом мире лучше быть немым и глухим, чем слепым.
8
Штефка поселилась на улице, на которой жила пани Ядвига, весной. Когда-то здесь жил ее сын с женой и двумя детьми, но они уехали в Варшаву. Домик долго пустовал, потому что Штефка не знала, что сын с семьей не живет в нем. У нее было когда-то четверо детей, но их отсудили родственники мужа еще в Штефкиной молодости. Они ей давали деньги на жизнь, чтобы она только не подходила близко к своим детям. Штефке этих денег не хватало, и она приезжала к детям, жила у них, вытягивала деньги и никогда ни одного доброго слова о них не говорила. Обо всем этом рассказывала мне пани Ядвига, к которой Регина приходила заниматься музыкой. Пока она играла на желтом пианино, мы с пани Ядвигой пили на кухне кофе и обсуждали разные новости, которых, как у всех людей, связанных общим прошлым, у нас хватало. Больше всех мы обсуждали Юзика. Пани Ядвига, как и я, недолюбливала его. Однажды она сказала о нем:
— Суховольский паныч тынфа в долг никому не даст, тихий, но здрадливый, только свечку ему не потушить.
— Какого тынфа?
— Копейки по-старинному.
— А какую свечку?
— Это так говорится. Если хороший будет мужчина, то будет хороший стрелок, выстрелом свечку потушит.
В одно из таких наших застолий и вторглась Штефка. Старая, костлявая, в шелковом платье с неровным подолом, в шляпке, с лохматой собачкой под мышкой. Что-то было пугающее в ее напудренном, с подведенными глазами лице и даже в собачке, морда которой за лохмами шерсти только угадывалась. Пани Ядвига виду не подала, что не рада ей, достала чашечку, налила кофе. Штефка опустила собачонку на пол, достала из кармана серую резиновую мышку и бросила ей. Я думала, что собачка будет с этой мышкой играть, но та вдруг схватила ее и окаменела, сидела с мышью, не двигаясь, только тоненький резиновый хвостик дергался, свисая из пасти.