В жизни много бывает встреч. Да что там — много. Вся жизнь состоит из встреч с кем-то и с чем-то. То встретишься с человеком, то с бедой или радостью, то с будущим, то с прошлым. В тот вечер из-за дачного забора ко мне вышло навстречу мое прошлое. И не только мое. Нет такого прошлого, которое принадлежало бы одному человеку или двоим. Даже похороненная, оставшаяся в прошлом любовь — это история не только двух сердец; в отсветах ее костра можно разглядеть и много других сердец — добрых и злых, щедрых и завистливых. Нет у человека прошлого, сотворенного им одним, свободного от многих обстоятельств и самого времени.
В детстве, как и всем, мне никогда не приходило в голову, что прожитый день — это навсегда ушедший день. Прошлое было маленьким, стояло рядышком и не было потребности сказать кому-нибудь: а помнишь?.. Все, что помнила я, было просто знанием, и это знали все. Знали, что покорен Северный полюс, что Стаханов самый лучший рабочий, а Любовь Орлова самая красивая артистка. И еще все знали, что я неродная дочь командиру саперного эскадрона Василию Шмелеву. Он мог бы жениться на красавице, потому что сам был красив, а женился на какой-то деревенской да еще с ребенком. Поступок отчима, который взял в жены мою мать, стал как бы моей виной. Я никогда не бежала ему навстречу, как другие дети к своим отцам, сжималась, как от беды, и немела, когда кто-нибудь спрашивал: ты чья?
Мать только родом была деревенской, мы жили в городе, когда в нашей жизни появился Василий. Широкие красные лампасы на галифе, казакин с мелкими складочками сзади под ремнем. Однажды он к нам пришел в бурке и напугал меня: вышел из нее, как из черной косматой палатки, а она так и осталась стоять на полу. Теперь я знаю, что он любил мою мать, потому что любил и меня. Гладил своей теплой рукой меня по голове, говорил матери: «Худенькая она, давай ей рыбий жир». Наверное, тогда в моей душе впервые проклюнулась благодарность: из памяти выпало многое из тех первых дней, когда он появился, а его легкая ладонь на моей голове и «рыбий жир» запомнились.
Отчим был родом с Урала, из рабочей семьи, довольно хмурый на вид и скупой на слово. На каком жизненном повороте занесло его в казачий полк, этого уж я никогда не узнаю. Но в тех копиях документов, которые мне прислали через двадцать лет после воины из военного архива, говорится, что он служил в полках 4-й Донской казачьей имени К. Е. Ворошилова дивизии, которая была ядром легендарной Первой конной армии. До 1931 года дивизия дислоцировалась в Ленинградском военном округе в городах Гатчина, Петергоф, Детское Село. В 1932 году она была переведена в Белорусский военный округ. И я вспомнила рассказы отчима о Ленинграде, о тех местах, где он служил, где были казармы из красного кирпича, огромные манежи — там до революции располагались царские отборные конногвардейские полки. Он рассказывал об этом не мне, а матери, но я слушала и видела, как покинули казаки свои замечательные казармы и конюшни и по приказу прискакали в чистое белорусское поле.
— Теперь уже здесь все не то,— говорил матери отчим,— теперь и представить себе невозможно, с чего мы у вас начинали.
«У вас» — это в Белоруссии, на нашей с мамой земле. Мама обижалась вслух, а я молча ее поддерживала.
— Ну и сидели бы под своим Ленинградом, никто вас сюда не звал,— говорила мама задиристо.
— У тебя не спросили? — усмехался отчим.
— У меня.
Отчима смешило такое ее самолюбивое отношение к своему краю. Еще в полках Первой конной он привык, что родина всех, кто воевал с ним рядом, это та земля, которую они освобождают. Он понятия не имел, что белорус привязан к своей земле больше, чем к другой, а казах к своей. Люди у него не делились на белорусов, украинцев, а на своих и чужих, как у нас, детей,— на белых и красных. А у мамы слезы выступали на глазах, когда он, бывало, в шутку затрагивал ее белорусскую речь.
— Конечно, забыли у тебя спросить, где размещать дивизию. Ты же вумная, как вутка.
— «Вутка»! — Мама хваталась за сердце.— Ты где это слово взял? Сам придумал или кто подучил?
Отчим сдавался. Он был из той, может быть, уральской, а может, вообще особой мужской породы, которая женщину воспринимает как бы «при мужчине». Поэтому и не спорил с ней всерьез и к неправым ее выпадам относился снисходительно. Но тем не менее побаивался ее. Я помню, как, увидев из окна идущую домой мою маму, он бегал по комнате, размахивая газетой, выгонял табачный дым в форточку. Курить она ему запрещала.