В лагере, как только мы приехали, сразу не стало ни русских, ни белорусских, ни еврейских, ни польских детей, ни местных, ни приезжих. Будто мы все с рождения жили в этом огромном полуразрушенном дворце с колоннами у входа, с полами, на которых скрипел паркет, с мраморным фонтаном посреди столовой. Фонтан бездействовал, посреди него возвышалась дева с барашком у ног. Столы опоясывали фонтан, и мы, обедая, разглядывали огромные босые ноги девы и такие же слоновы копытца барашка. Дежурные перед едой обносили нас черной бутылкой, к которой мы протягивали столовые ложки. Никого не пугало слово «гематоген», мы глотали его с ужимками принцев и принцесс, которым с пеленок надоел этот предобеденный витамин.
Дети хороши еще и тем, что ни секунды не сомневаются — достойны или не достойны они того рая, в который попали. Дева с барашком, просторные залы со старинными гобеленами на стенах, парк с гротами, заросшие пруды с белыми лилиями были приняты нами как должное. Мы владели всем этим, как могли, не задумываясь, что вторглись в чью-то собственность. Мальчишки разрывались между биллиардной и конюшней. где им разрешалось седлать лошадей и скакать в открытом манеже. Девочки пропадали на кухне, где среди множества кухонной утвари шла, как в театре, нескончаемая, с разными конфликтами и вставными номерами, пьеса. Постановщиком была Зофийка, кругленькая, вездесущая и громкоголосая повариха. Она заставляла нас скоблить ножами длинный, с присохшей мукой стол, потом вываливала на него из котла тесто, ставила блюдо с мукой, чашку с водой, и мы могли приступить к работе — лепить к полднику птиц, зайцев, любые завитушки. Лучшие работы она перед отправкой в печь посыпала маком, остальное просто сбрызгивала сладкой водой. И это «с маком» стало у нас присловьем, когда надо было что-либо похвалить. Но не ваяние булочек к полднику притягивало нас на кухню. Спектакль создавался рядом с борщами, котлетами и компотами. Зофийка учила красивую заносчивую Ванду, как справляться с Чесем, тоже красивым, беспутным Вандиным мужем. Ванда сердилась:
— Тебя, Зофка, замуж потому и не взяли, что так много знаешь.
— Меня замуж не взяли.— Зофийка совсем не обижалась на Ванду,— потому что за мной три сестры, старая матка и дом покосился. Как была бы я одна у матки, как ты, да имела надел, да три коровы, твой Чесь сейчас не бегал бы по шинкарям, как суховольский паныч.
— Почему бы это он не бегал? — с вызовом, будто не понимает почему, спрашивала Ванда.
— Потому что я бы его научила работать. Он бы у меня не хуже, чем в костеле, кланялся работе.
— Матка боска Ченстоховска! — возмущалась на всю кухню Ванда.— Да он бы к тебе за три версты не подошел, даже если бы ты от богатства еше толще была. Все знают, как арендаторша Терезка его обкручивала…
Все я понимала в их перебранках, кроме суховольского паныча. Уже второй раз встретился он мне. В первый раз так назвала пани Ядвига Юзика. Регина не знала, кто такой суховольский паныч, и Зофийка, когда я ее об этом спросила, пожала плечами.
— Так говорится, когда парень перекрученный, ни себе, ни работе не хозяин.
Так и пропал, забылся тот суховольский паныч, чтобы вдруг вынырнуть, объявиться через много лет. Назвал себя этим именем преподаватель университета, суровый, беспощадный на экзаменах Казимир Иванович Ковалевский. Как-то окружили его студенты и спросили:
— Ну что вы, Казимир Иванович, так лютуете на экзаменах, вы ведь в жизни совсем другой человек?
Ковалевский ответил:
— Мне можно, у меня родословная такая. Я, да будет вам известно, из суховольских панычей.
Я даже взвизгнула, напугав всех:
— Казимир Иванович, дорогой, миленький, а кто такие суховольские панычи?
Ковалевский дал обстоятельный ответ:
— Польские обедневшие дворяне. Самые гордые, независимые, оттого и самые несчастные. Когда в Польше было крепостное право, этой обедневшей шляхте отводили целые села: вот вам земля, а крепостных вам нет, обрабатывайте землю сами, пануйте, обогащайтесь, все в вашей воле. Никто не обогатился, но репутацию приобрели неумех, пьяниц и гуляк. Но были среди них, естественно, натуры сильные, которые утверждались от противного: мы хоть из села Сухая Воля, но в труде с кем угодно поспорим. Мой дед был из таких.
Никто из воспитателей нашего лагеря мне не запомнился. Может быть, они тоже радовались простору дворца, красоте парка и жили своей жизнью. Даже от той женщины, что собрала нас в темной комнатке за сценой, зажгла днем свечи и сказала, что у нас будет театр, не осталось ни примет, ни имени. Пьеса, которую она нам прочитала, называлась «Маленький Мук» и была знакома мне по сказке. Я рассчитывала на роль, так как умела читать стихи «с выражением», но почему-то мне роли не дали. Воспитательница распределяла роли только между местными детьми, хоть пьеса была на русском языке, а они все плохо говорили по-русски. Это казалось мне верхом несправедливости, тем более что на роль королевы никого не могли подыскать. Это должна была быть властная, противная королева, а все, кто пробовались на эту роль, что-то робко пищали.