Неожиданно королевой стал Юзик. Регина привела его в эту таинственную комнату за сценой, и Юзик так рявкнул, так повел головой, что даже я, втайне не потерявшая надежды на эту роль, поняла, что лучшей королевы быть не может.
Юзик был счастлив. Его не смущало, что роль женская, его даже не очень радовало всеобщее восхищение. Он был счастлив, что оказался рядом с Региной. Регина по пьесе была принцессой, его дочерью, и теперь Юзик мог не только на репетициях хватать ее за руку.
— Регина, ты есть моя дочь,— он брал ее за руку и тащил к себе,— и ты должна быть возле меня.
Я понимала, что это он так шутил, а Регина сердилась. Она вообще не терпела никакого насилия. Иногда опаздывала к обеду, исчезала вечером в парке, я искала ее, спрашивала:
— Неужели тебе трудно было предупредить? Я же волновалась, не знала, что с тобой случилось.
Регина отвечала:
— Этого ты не поймешь. Я же пани Плеплевская. Ты не должна волноваться, ты должна знать, что со мной ничего не случилось. Иной раз мне надо быть одной, без всяких слов и разрешения.
Юзику она говорила:
— Если бы у меня была такая мать, как ты, я бы мечтала стать сиротой.
Но Юзик Юзиком. Был в лагере еще Вовка Молчанов. Ловкий, тоненький Вовка Молчанов, который выделялся среди мальчишек своей ангельской красотой и мальчишеской отвагой. Наслушавшись от Регины — кавалеры, кавалеры,— наглядевшись, как Вовка постоянно держит в поле своего внимания Регину, как оживлен, вдохновен, когда взгляд ее падает на него, я и сама впала в какой-то любовный транс от этого Вовки. Теперь наши разговоры с Региной были только о нем, причем я втайне надеялась, что Вовка еще оторвет свой взгляд от Регины и переведет его на меня. Дошло до того, что однажды ночью я поднялась, накрутила волосы на Регинины бигуди и утром предстала перед всеми кудрявая и еще больше замороченная духом соперничества. Но Вовка не видел меня ни с косичками, ни кудрявую. Мое терпение стало переходить в злобу.
На зеленой полянке мальчишки играли в крокет, но, завидев Регину, Вовка бросал игру, направлялся к турнику и там демонстрировал свое гимнастическое умение. Больше всего ребят изумляло, как он крутит «солнце», в это время все бросали игру и окружали турник. Регина тоже глядела с восхищением. И вот я, ничуть не догадываясь, что совершаю предательство, говорю однажды Вовке:
— Она смеется над тобой, она говорит, что ты на турнике похож на обезьяну.
И Вовки не стало. Он исчез. Где-то, конечно, был, но мы с Региной его уже не видели.
— Он, наверно, как ты,— говорила я Регине,- он где-то ходит один и никто не знает, где он.
А Регина искала, и одна, и со мной, не говоря мне о том, что ищет Вовку. В столовой Вовка теперь садился так, чтобы мы его не видели, быстро ел и убегал, не дождавшись компота.
— Ему кто-то что-то сказал про меня,— догадывалась Регина. - Ему что-то нехорошее сказал про меня Юзик.
Я сжалась. Это я своей «обезьяной» совершила непоправимое. Юзик не виноват. Но об этом не скажешь Регине. Страшно было представить, как когда-нибудь она найдет Вовку и скажет: это Юзик нас поссорил, это он что-то тебе наговорил про меня. А Вовка ответит: это не Юзик, это твоя подруга наговорила. Но Регина гордая, она если и найдет Вовку, то ничего ему не скажет. Они никогда не помирятся, и никто о моей «обезьяне» ничего не узнает.
Райские ворота захлопнулись, я уже не жила в этом дворце, а существовала. Все знали о моем предательстве: и дева с барашком, и птицы, и зайцы из теста, и турник, к которому Вовка не подходил. И люди догадывались. Зофийка так та прямо сказала: «Что ты в один час замолчала, все молчишь и молчишь, как подкупленная?» И Регина взялась за меня:
— Ты что-то знаешь про Вовку. У тебя такой вид, что ты что-то знаешь.
Больше так жить было невозможно, и я решилась. На самое страшное. Решилась подойти и сказать ему правду. Что он скажет в ответ, что сделает со мной — об этом не думала: что угодно, только бы сбросить с себя этот жуткий груз.