Я нашла Вовку в манеже, он сидел на верхней скамейке и смотрел, как ходят по опилкам две расседланные, с длинными гривами лошади. Увидел, что я поднимаюсь к нему, встал, покинул свое место и пошел к выходу.
— Вовка! Я тебе тогда наврала. Регина не смеется над тобой и никогда не говорила, что ты похож на обезьяну.
Вовка молчал. И это молчание было страшным наказанием.
— Хочешь, я скажу Регине? Она ничего не знает. Хочешь, скажу всем ребятам?
— Не надо,— ответил Вовка.
А что надо? Мне нужен был ответ. Но Вовка, как никто на свете, не знал, чем можно смыть предательство.
— Что же мне делать? — Я заплакала.
— Ты уже сделала,— ответил Вовка и пошел от меня.
Так и осталось неизвестным, к чему относились его слова, к моему вранью или раскаянию.
10
Теперь я стала прятаться от Регины. Пусть Вовка ей сам все расскажет, если расскажет,— мне это уже было не по силам. За парком текла речка, через нее мосток и на том берегу — деревенька. Дети из этой деревни жили в лагере, родители их работали тоже в нашем лагере, и днем в деревеньке оставались старухи и малыши. Сюда и повадилась я. На огородах поспевали горох, бобы, морковь. На вишнях тем летом был небывалый урожай ягод. Старухи уговаривали меня рвать вишни, протягивали то морковку, то горсть зеленых стручков, но я, однажды отказавшись, уже не могла перешагнуть свой дурацкий запрет и, глотая слюни, держалась.
— Им запрещают брать,— сказала однажды одна старуха.
Вторая, оглянувшись по сторонам, прошептала как заговорщица:
— Ты возьми. Мы никому не скажем и никто не узнает.
— Мне никто не запрещает,— объяснила я,— просто я не хочу.
И тогда та, первая старуха, стараясь постичь, что перед ней за экземпляр рода человеческого, спросила:
— Ну, а чего-нибудь ты хочешь?
Эти старухи говорили по-белорусски лишь с малой примесью польских слов, и говорить с ними было легко, хоть они ничего не понимали. Я хотела, чтобы Регина и Вовка помирились, чтобы Вовка никогда не вспоминал наш разговор в манеже, чтобы вместо сказки «Маленький Мук» разучивали бы другую пьесу, в которой три главные роли играли бы Регина, Вовка и я. Но старухи, хоть и жили близко от нашего лагеря, но на другом берегу, и ничего не знали о той жизни, что шумела рядом.
— Я хочу, — ответила я старухам,— чтобы все дети на земле жили, как мы. Чтобы не было голодных и угнетенных.
— У-у,— переглядывались старухи,— а где набраться всем детям таких маентков? — Они показывали туда, где был наш лагерь.— То ж князья Радзивиллы вам такой подарунок сделали. Это же их маенток, и парк, и конюшня, они все построили.
— Построили рабочие и крестьяне. Князья их эксплуатировали.
— У-у.— Старухи смеялись.— Ты есть — комиссарка. Будешь ломать заборы, будешь делать все общее?
Заборчики у них были крашеные, разноцветные. За каждым — грядки и несколько фруктовых деревьев. Никто нигде не ломал таких заборов, и вишня, если ее посадил человек возле своего дома и вырастил, не могла быть общей. К тому же, если бы я даже очень захотела, не смогла бы и одну доску выдернуть из такого заборчика, не то что поломать все.
— Вы так говорите, потому что привыкли жить в темноте при панах. У нас заборы никто не ломает, а девочки бывают пионерками, а не комиссарками. Вам дали свободу, а вы сидите на лавочках и сочиняете всякую ерунду.
Старухам нравилась моя несговорчивость, они, смеясь и переглядываясь. продолжали разговор:
— Какая же у нас темнота? День и ночь, как везде. А панов своих мы отродясь не видели. У наших Радзивиллов таких маентков по всей Польше не сосчитать. У нас не паны, а пани была. Пани Тереза, арендаторша.
— Почему же тогда вы общего боитесь? Пусть бы пани Тереза одна колхозов и боялась.
— Пани Тереза сейчас далеко, с немцами в Варшаве краковяк танчит.
Прикончил эти разговоры Чесь, муж красивой Ванды, что работала на кухне. Подошел и набросился на старух:
— Грух в печке на гувно разварился, дети голодные бегают, а они тут сидят, мировую политику с русской паненкой делают.
Был Чесь, как с картины: фетровая шляпа на русых кудрях, красная рубашка, черный жилет, за спиной короб с грибами, в руках лукошко с черникой. Слова он не выбирал, и «грух», то есть горох, который разварился, был не самым крепким выражением. Старухи скрылись за своими заборчиками, а я, как зачарованная, пошла за Чесем.
В сарае визжала свинья, нарубленные дрова валялись посреди двора вместе с топором, воткнутым в одно из поленьев, в клетках с проволочными сетками сидели кролики. Чесь поставил короб и лукошко на крыльцо и принялся за работу. Видно было, что в лесу он здорово устал: ведро болталось у него в колодце и билось по стенкам, когда он тащил его наверх, щепки не разгорались под котлом, а ко всему этому свинья так взялась реветь, почуяв хозяина, что Чесь подошел к сараю, изо всех сил ударил ногой по двери и выругался.