Жила молодая пани
С большими голубыми глазами
Очень была красивая, ну, прямо, красивее всех.
Однажды пошла за грибами
И встретился ей навстречу
Красивый и очень добрый
Охотник по имени Чесь…
Стояла та редкостная тишина, когда слушают с удивлением, похожим на восхищение. Триумф был такой, что пришлось еще раз читать на бис. Ванда и Чесь подошли ко мне после концерта, помирившиеся, попросили переписать на листах стихотворение, подарить. И Зофийка попросила об этом. Мама стояла рядом, и я чувствовала, как ей трудно: стихотворение ей явно не понравилось, но мой успех и слава нравились, и она не знала, что делать. «Потом поговорим» обернулось просто разговором, который ни в чем меня не убедил.
— Зачем тебе вздумалось сочинять про любовь? Это не детям сочинять. Это мещанкам в альбомы. Были раньше такие альбомы: люби меня, как я тебя…
— А что тут плохого? И пусть любит его, как он ее.
— Это не лагерь,— сказала в конце нашего разговора мама.— Это вольница без руля и без ветрил, ни воспитания, ни дисциплины. Ты такие стихи читала на Первое мая? Помнишь?
— Помню.
— «Климу Ворошилову письмо я написал, товарищ Ворошилов, народный комиссар…» А это что? «Жила молодая пани с большими голубыми глазами…» Ты хоть чувствуешь разницу?
— Чувствую. Там про брата, который будет служить в Красной Армии, а я сочинила про Чеся и Ванду, которые любят друг друга.
— Ничего не понимаешь. Там — про Красную Армию, а у тебя про мещанство — полюбили, поженились, детей нарожали.
— Дети вырастут, тоже пойдут в Красную Армию.
Зофийка, когда лагерь закрылся, стала работать поварихой в нашей части, в столовой комсостава. Она и сказала мне весной, что у Ванды и Чеся родился мальчик, назвали Адамом. Я засмеялась, было смешно, что младенца назвали, как дедушку Регины.
Маленький Адам не успел вырасти и пойти в Красную Армию, через два месяца началась война. Сейчас, если он живой, ему уже сорок один год, а если нет на свете, то возраст его тот же. Чтобы годы прибавлялись и было восемнадцать, сорок один, сто и тысяча лет, человеку надо лишь родиться.
А я в войну все еще была пионеркой. И в лагерь летом ездила. В знаменитый под Томском пионерский лагерь Басандайка, по имени речки, возле которой стоял. Тогда я сказала маме:
— Все-таки лучше того лагеря под Белостоком в моей жизни не было и не будет.
— Это не лагерь,— ответила мама,— это жизнь была такая, лучше которой трудно что-нибудь вообразить.
— А помнишь, как ты все нападала: мещанство, мещанство.
— Мещанства тоже хватало, зачем приукрашивать…
12
Мы опять готовились к отъезду. Наша дивизия доживала последние дни. Казачьи части спешивались, перевооружались, получали новые номера. Даже дети страдали — не казачий полк, а мехполк, механизированный. Прощайте, конюшни, манежи, эскадроны, черные бурки и красные лампасы на галифе.
Полк ушел на переформирование, чтобы обратно уже не вернуться, а на нашем месте должна была разместиться кавалерийская часть. Отчим уже не командовал саперным эскадроном, кончилась его строевая служба, в петлицах прибавилась вторая шпала, и звание поменялось — стал интендантом второго ранга. Видимо, приближение войны чувствовали все, кроме детей. Мама хмурилась, когда отчим уходил на занятия немецким языком. Преподавала там красавица с оранжевыми волосами, а главное, отчим уж очень старательно готовился к этим занятиям. Я думала, что мама ревнует отчима к преподавательнице, как к пани Ядвиге, но ей не нравилось другое.
— Сколько бы вы ни учили, ничего они у вас не поймут. С ними надо разговаривать штыком и гранатой.
— Штыком и гранатой…— Отчим покачал головой.— Песни надо петь, и газеты читать и еще думать своей головой. Штыком и гранатой их уже не возьмешь.
Я знала, кого это «их»,— врагов, но что они рядом, что уже считают дни,— не знала. А если бы знала, не дрогнула бы: мы уже давали им по зубам и на озере Хасан, и белофиннам. Мы, дети довоенных командиров, знали изнутри свою Красную Армию и, звякая на груди значками, не отделяли себя от нее.
В один из весенних предотъездных дней Регина сказала мне:
— Ты тогда угадала. Они не доехали до Австралии, они погибли.
Я никогда не видела ее родителей, но в последние месяцы Регина так часто говорила мне о них, что я уже не только их знала, но и любила и даже завидовала Регине: бывают же такие родители! Они были молодые, веселые и в Кракове брали первые призы на танцевальных конкурсах. А когда Регина еще не родилась, отец ее был гимнастом в цирке. Пан Адам и пани Зося очень не хотели, чтобы их дочь выходила за него замуж. Но у них была любовь, как в средние века, и эта любовь все победила.