— А твой дядя, который похож на Чарли Чаплина, жив? — спросила я, мучаясь, что тогда так бессердечно предрекла гибель Регининым родителям.
— Он жив,— ответила Регина.— От него мы и получили письмо с этим печальным известием.
И тут меня прорвало. Я перед Региной замаливала свои грехи.
— Регина! — кричала я.— Как ты, пан Адам и бабушка твоя могли поверить? Ты же сама говорила про дядю, что он дурень, варьят, сусел!
Регина с надеждой глядела на меня.
— Ты думаешь так?
— Только так. Он все перепутал!
— Он написал, что имеет точное известие. Они утонули вместе с пароходом.
— Неправда! Там бывают спасательные круги, лодки. Их спасли! Обязательно спасли!
Регина обняла меня.
— Я буду думать так, как ты говоришь. Я пойду домой и скажу им.
Она не позвала меня, потому что мы стояли возле машины, которая вот-вот должна была тронуться в путь. В кузове уже все были в сборе и терпеливо ждали меня. Кто бы мог два года назад представить такое: ту, которую на ходу выкинули из машины, теперь ждут.
Витька Шиян и Павел Шмелев вернулись из летних лагерей повзрослевшими, Витька уже не носил свою дурацкую челку, был острижен наголо. У Павла летом нашлась родня — бабушки и тетки в деревне, и он собирался к ним в начале мая в гости. Других никаких особых новостей не было, кроме тех, что казачья наша часть станет механизированным полком и мы скоро отсюда уедем. В мире уже шла война, но наш грузовик катил по мирной дороге, и самым главным событием для нас в те дни была любовь Вовки Молчанова к Регине. Вовка учился в шестом классе, был ее ровесником и в кавалеры не годился. Вовка мог быть товарищем, коллегой, приятелем, но не кавалером. Наверное, Регина сказала ему об этом, потому что Вовка впал в такую задумчивость, с которой мы не знали, что делать. Он молчал, и мы, зная, что он думает о Регине, тоже молчали. Когда она появлялась у своей сестры, Вовке тут же сообщали об этом, а у меня спрашивали, когда мы выйдем гулять. Мы шли с Региной по дорожке из красной глины, похожей на широкую рыжую ленту, по краям которой зеленела новая трава, а за ними в молчании и почтении, с интервалом шагов в десять шел Вовка с мальчишками. И в кино они сидели за нами, и, когда Регина оглядывалась, Вовка опускал глаза или глядел в сторону.
— Он очень любит тебя,— говорила я Регине.— Он стал неузнаваемый.
Регина спокойно и внимательно глядела на меня, и взгляд ее выражал: так и должно быть.
Эта Вовкина любовь много напугала мне в жизни. Когда пришло мое время в послевоенном разрушенном Минске, я все оглядывалась на улице, не идет ли вдали мой Вовка. Но там просто шли, не за мной. И тогда я сама пошла, не зная, верней, забыв, что так не должно быть.
Дядя Сусел прислал еще одно письмо. В нем ни слова не было о том, что родители Регины и Марыси погибли. Сусел писал, что хочет вернуться, но не знает, как это осуществить: где взять денег на дорогу и как посмотрят новые власти на его возвращение.
— Пусть приезжает,— сказал пан Адам,— он все равно на одном месте долго не усидит.
— Он не сможет приехать,— ответила бабушка,— немцы его не пропустят. Нужен пропуск, кто ему даст пропуск.
— Он — сусел, он прошмыгнет,— сказал пан Адам.
— Я не удивлюсь,— сказала бабушка и махнула рукой.
Сусел был их родным сыном, но мне показалось, что он им надоел и они его больше не любят.
— Лучше бы он утонул,— сказала я,— а мама и папа Регины приехали бы.
Бабушка замахнулась на меня:
— Цыц!
Пан Адам взял ее поднятую руку и поцеловал.
— Лучше бы не было Гитлера и фашистов, это было бы самое лучшее.
— Сусел ничего не написал про катастрофу,— сказала Регина,— это добрый знак.
— Они спаслись! — крикнула я.— Ваш Сусел варьят, дурень, он не имел права сообщать непроверенные данные.
— О-о! «Непроверенные данные»! — Пан Адам положил мне ладонь на голову.— Кто эти данные в такое время будет проверять? В такое время надо сидеть и помалкивать.
Он все-таки был в моих глазах, хоть и старым, умным, но отсталым. Есть Гитлер, фашисты, но есть и Красная Армия. Пан Адам не понимает, что он теперь тоже красный и может громко, открыто спрашивать о чем угодно. И тогда получит самый-самый правдивый ответ. Я говорила ему об этом, а старый Адам качал головой и гладил меня своей теплой ладонью по голове.
Потом был еще один вечер в этом доме. На столе горели свечи, и мы вчетвером пели польскую песню. Заканчивали ее и снова начинали сначала. Я выучила наизусть эту песню и долго-долго помнила ее. В ней пелось про то, как за столом за белой скатертью сидели три женщины и ждали, когда взойдет звезда Христова. Ждали и вспоминали своих сыновей. Одна говорит, что ее молодой сын «сбежал от жизни», не захотел жить на этой земле и самовольно ушел с нее молодым. А другая говорит Потом был еще один вечер в этом доме. На столе горели свечи, и мы вчетвером пели польскую песню. Заканчивали ее и снова начинали славила. Я выучила наизусть эту песню и долго-долго помнила ее. В ней пелось про го, как за столом за белой скатертью сидели три женщины и ждали, когда изойдет звезда Христова. Ждали и вспоминали своих сыновей. Одна говорит, что ее молодой сын «сбежал от жизни», не захотел жить на этой земле и самовольно ушел с нее молодым. А другая говорит, что ее сын уехал за океан и, наверное, ему там не плохо живется, потому что вот ей платье прислал и туфли. А третья говорит: у меня нет ни сына, ни дочери, я старая дева. Поговорили о детях эти женщины и стали гадать на сене, хотя о чем уж им гадать, что их в жизни ждет… Ничего не ждет, а они гадают. Гадают и пьют вино: за детей «взроптавших» и погибших и нерожденных.