Никогда бы не вспомнился мне этот спор матери и отчима о перемещении казачьей дивизии из-под Ленинграда в Белоруссию, если бы через много лет после войны не написал ее бывший комдив книгу. Одну из самых замечательных книг о нашей армии и Отечественной войне. Ее автор, Г. К. Жуков, более четырех лет командовал 4-й Донской казачьей дивизией. И он рассказал, как трудно начинали свою жизнь на новом месте в Белоруссии казачьи полки. И как солнечный луч из того времени, проникли в мое сердце строки, что из всех полков, которые он осматривал, знакомясь с дивизией, наш 21-й был самым лучшим.
Двадцать первый казачий полк стоял в пяти километрах от небольшого города, а сам городок считался приграничным. Все мои международные познания того времени были связаны с границей. Граница была чертой, которую никто не мог перешагнуть и которую охраняли пограничники. Черта делила мир на две части — нашу и чужую, буржуйскую. Мы жили на своей стороне и знали, что она самая добрая, справедливая, а потому и самая непобедимая. Эту непобедимость мы чувствовали изнутри, потому что были детьми красных командиров. И доброту мы тоже чувствовали изнутри, потому что родились, когда Советская власть уже не только укрепилась, но и отпраздновала свое первое десятилетие. Тогда все было молодое: и страна, и родители наши, и мы сами. Только мир, лежавший за чертой границы, был старым.
Пограничники, пехотинцы, танкисты — мы знали не только их форму и цвет петлиц. Мы знали большее: даже кавалеристы ни в какое сравнение не идут с казаками. На всех соревнованиях и в манеже, и под открытым небом наши казаки доказывали это. И еще были парады, летом, когда военные части возвращались с маневров. Лошади опускали свои копыта не на булыжники, а на живой ковер из георгинов, роз и веток жасмина — это были цветы, брошенные под ноги двадцать первому казачьему полку, открывающему парад. И еще этот полк был домом. У парадного подъезда этого дома — высокие ворота и будка с часовым, а в узком командирском бараке — две комнаты с кафельной печкой до потолка, с картой мира напротив дивана, с письменным столом и еще другим, за которым ели, с папахой отчима на стуле у двери. Если бы командиры служили на одном месте и никуда их не переводили, а, главное, если бы не было войны, этот дом стал бы моим отчим домом. Я любила бы его всю свою жизнь, уезжала бы и снова возвращалась. Но была война, и я не знаю ни одного своего сверстника, у которого сохранился бы отчий дом.
Чтобы ученики первых четырех классов не болтались по школе в ожидании, когда у старшеклассников закончатся пятые и шестые уроки, и вообще, чтобы избавить младших от ежедневных поездок в город, женсовет нашего полка организовал начальную школу в Доме Красной Армии. Для этих четырех классов набралось всего пятнадцать учащихся, и учить их всех должна была одна учительница. Мама моя сразу отвергла эту школу.
— Будешь ездить в город,— сказала мне.— Ломоносов пешком учиться ходил и большим человеком стал. И ты не развалишься.
Ломоносов сопровождал все мое детство, давил меня, жал, торчал перед глазами недосягаемым примером. Ломоносов, когда был мал, не заглядывался на других детей, кто в чем одет, кому что купили, он ходил в лаптях и был выше всех. Он на экзаменах всех богатеньких детей затыкал за пояс. А когда ему одна купчиха дала пятачок, он не побежал его тратить, потому что знал — проешь пятачок на конфетах, а потом на хлеб не будет. Это был мамин Ломоносов, на корого она навешивала все добродетели и мечтала постепенно перевесить их на меня. Волосы у меня были светлые: там, где выбивались из косички, кудрявились, и мама при соседках, при других детях приказывала мне: «Ну-ка, повернись спиной. Посмотрите на нее сзади — вылитый Ломоносов!»
Ездить в школу со старшими школьниками было тяжело. Они глядели на меня как на принудительный довесок к своей жизни, и если мама утром усаживала меня в кузов поближе к кабине, просила, чтобы после уроков они не уезжали без меня, то что-то этих старшеклассников принуждало все делать наоборот — сгонять меня с места, уезжать после уроков, не дождавшись. Особенно не давали жить два воспитанника полка — Витька Шиян и Павел Умелов. В школе они были переростками, учились в пятом классе, а в своем эскадроне, среди красноармейцев — самыми младшими. И эти перепады действовали на них пагубно, они были самыми настоящими хулиганами и в школе и в части. Полковые мальчишки заискивали перед ними, что-то им постоянно давали, откупались, девочки хихикали и тоже заискивали. Короче говоря, Витька и Павел царствовали, а я, первоклассница, чем-то рушила это придворное холуйство, и они взъелись на меня. Я не помню уже, что это были за слова, что я им отвечала, но однажды, зимой, они на полном ходу выкинули меня из машины в снег, следом портфель, и я поняла, что дальше будет еще хуже. Попроситься в школу при Доме Красной Армии — об этом и думать было нечего, мама тут же вспомнит Ломоносова — он бы не поменял настоящую школу на ту, где учиться поближе и полегче. А пожаловаться на то, что меня заедают в машине, я никому не могла. Спас Коля Хомов, мой сосед по парте. Он жил недалеко от нашей части, в поселке, часто болел, и учительница иногда просила меня зайти к нему, узнать, когда он появится в классе. И вот этого Колю Хомова я выставила впереди себя, как щит: мне надо заходить за ним, а то он сам не ходит, пропускает уроки, даже когда не больной. Я стала уходить из дому на час раньше, заходила за Колей, и мы шагали по длинной зимней дороге, и когда приходили в город, то там уже было светло и у почты стояла наша полковая машина, которая, доставив старшеклассников, увозила с обратным рейсом газеты и письма.