Между враньем и правдой есть что-то еще. Нет, не выдумка, а то, что по-белорусски — «хлусня». В хлусне нет взрывного «вранья» и шипящей «лжи». О хлусне можно с восхищением сказать: «Хлусишь!» Коля Хомов ни разу не сказал мне этого слова, он сразу поверил в испанского мальчика. которого я нашла на чердаке своего дома.
Если бы Коля не молчал, этот испанский мальчик не появился бы на чердаке. Но Коля молчал, говорить с ним было невозможно, он не откликался. Он способен был только слушать. Зато уж слушал так доверчиво, что никто бы не удержался от хлусни.
Испанец был маленький, лет пяти, коричневый, в красной шапочке с двумя концами. Он убежал от фашистов, не успел на пароход, который вез испанских детей в нашу страну. И тогда он вышел из Испании и пошел пешком, дошел до моего дома и спрятался на чердаке. Утром, после школы и вечером я носила ему туда еду, ночью выводила гулять.
— О нем никто ничего не должен знать,— говорила я Коле,— фашисты его ищут, они засылают шпионов, чтобы его схватить, он ведь сын испанского коммуниста.
Коля слушал и только однажды подал голос:
— Как его зовут?
Я растерялась, испанского мальчика не могли звать русским именем, а испанского я ни одного не знала.
— Он не говорит, он не до конца мне доверяет, может быть, потом скажет.
Однажды Коля дал мне кулек конфет.
— Отдай ему.
Я взяла эти конфеты, принесла домой и сказала маме:
— Иду, а навстречу дядя Паша Пчелкин. На, говорит, угощайся.
На этих конфетах я и попалась. Они оба — мама и отчим — насели на меня. Видимо, поблагодарили при встрече старшего лейтенанта Пчелкина, а тот и рот раскрыл.
— Где ты взяла эти конфеты?
— Если сама купила, скажи правду, ничего тебе за это не будет.
Я поверила и рассказала правду. Мама восприняла это как что-то ужасное. Отчим сходил за ключами и обошел чердак.
— Кто тебя научил говорить такое? — добивалась мама.
Отчим тоже глядел требовательно. Их беспокойство передалось и мне. Я поняла, что эта моя выдумка не просто не нравится им. Они чего-то боятся.
— Сегодня испанца себе выдумала,— говорила мама,— а завтра еще кого на чердаке «поселит». Это дети за родителей не отвечают, а родители за детей очень даже отвечают.
— Да я просто так,— попыталась я их успокоить.— Это я так Колю дурила. Ему что ни скажи, он верит.
Больше я уж не заходила за Колей в школу. И вообще больше его не видела. Так до сих пор и не знаю: кому он вручил те конфеты — мне или испанскому мальчику? Кончилась моя городская школа, перевели меня в полковую, где четыре класса в одной комнате и одна учительница на всех. Во втором классе учились дети командира полка — двойняшки Аля и Витя. Учительница провожала их после уроков домой, а на Новый год, когда нас фотографировали возле елки, сняла с меня корону, расшитую стеклянными бусами, и надела ее на Витину голову. Вечером я так плакала, вспоминая эту несправедливость, что мама не выдержала:
— Сама виновата. Она с тебя сняла, хотела выслужиться перед полковницкой дочкой, а ты бы сказала: не имеете права, мне эту корону тетка Люда подарила, вот она придет, она с вас спросит, на чью вы голову ее корону надели.
Дожидаться, когда тетка Люда придет и спросит, не было никакого смысла. Я сделала лучше: пришла после зимних каникул в класс и сказала учительнице: