— Мы уезжаем?
— Мы складываемся,— ответила мама,— а поедем или не поедем — эго военная тайна.
Вот оно что: наконец-то военная тайна, о которой столько всуе поминалось в наших детских разговорах, коснулась нас, и я узнаю, что это такое. Видимо, весь мой интерес сосредоточился на этой тайне, которая так и не открылась, и я совсем не запомнила, как мы покидали часть, радовались отъезду или боялись его. Запомнилась только Люда, мамина подруга, она пришла к нам и сказала, что я выросла, стала красивой на хорошей еде, в хорошей жизни.
— Василия папой зовешь?
— Нет,— ответила я.
— А как?
— Никак.
Маме наш разговор не понравился.
— Ты, Люда, если пришла за вещами, то бери, что тебе надо. А то я все это сейчас повыкидываю.
Люда готова была забрать все, что мы оставляли: и посуду, и цинковое корыто, и сношенные сапоги отчима. Но как все это дотащить до города? И она только и делала, что рассматривала вещи и перекладывала их из стороны в сторону. Наконец, мама не выдержала, натолкала в два мешка чего получше, связала их, перекинула Люде через плечо, дала в руки по ведру с посудой, и Люда ушла, согнувшись под своей ношей.
— Куда мы едем? — не давала я покоя маме.
— Отчепись,— мама глядела на меня, как на помеху,— какая тебе разница? Ты — девочка, куда тебя повезут, туда и поедешь.
Газеты лежали на столе, но то ли она их не читала, то ли не считала меня достойным собеседником. И я не знала тогда, что уже две недели фашистская Германия терзает Польшу. После войны я взяла в библиотеке архивную подшивку «Правды» и прочитала там в номере за 18 сентября 1939 года Ноту Правительства СССР. В ней говорилось, что Советское правительство «намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью».
Мы ехали налегке — два узла и два чемодана были втиснуты в кузов грузовика, заставленный зелеными ящиками. Я и мама сидели в кабине. На границе проверяли документы, и мама шепнула мне: «Гляди внимательно — это граница». Наверное, я поглядела, но ничего не запомнила.
А вот поля, начавшиеся после границы, запомнились.
— Лапики. Лапики.— Мама неодобрительно качала головой.
«Лапики» — по-белорусски «заплатки». Сжатые маленькие поля и в самом деле были, как заплатки разного цвета.
Потом под Волковыском была какая-то харчевня, где хозяин и хозяйка сидели с нами за столом и жаловались:
— Ниц нема, вшистко герман забрал.
Эта фраза потом сопровождала нас всю дорогу.
— Какой герман? — спросила я у мамы.
— Немец, фашист,— ответила мама.— Он тут поиздевался над людьми, оставил о себе память.
Хозяин харчевни высыпал мне в подол ведерко яблок, а мама сходила к машине и принесла в подарок хозяйке свою белую крепдешиновую блузку. Потом ехала и сокрушалась: «Если б эта блузка сама по себе была — черт с ней, а то ведь специально шила под новый костюм».
И еще запомнился случай. Старуха гнала по дороге навстречу нашей машине корову. Мы остановились, поговорили с ней. Расставаясь, неизвестно по какой причине, старуха поцеловала маме руку. Когда поехали, мама все никак не могла прийти в себя.
— Это что же такое? Это как же так можно?
— Не расстраивайтесь,— сказал шофер,— у них свои обычаи. Они белорусы, а были под Польшей, вот ихние обычаи и переняли.
Белоруссия и Польша всю историю свою соседки. И мама, хоть и ехала по этой земле впервые, знала о ее обычаях побольше шофера.
Руку целовать — это панские фокусы, а не польский обычай. Если уж у поляков перенимать, так это гонору можно скорей набраться, чем такого вот целования.
Новая часть, в которую мы приехали, была в десяти километрах от Белостока. Потом я узнаю, что это было хозяйство бывшего десятого уланского полка, павшего в боях с фашистскими танками. Конюшни были разворочены, казармы удалось на скорую руку привести в порядок, кирпичные же два дома, в которых должны были жить семьи командиров, были настолько зачумлены и изуродованы, что о скором вселении в них не могло быть и речи. Так мы оказались в доме у пани Ядвиги.
3
В палисаднике у пани Ядвиги доцветали последние цветы года — желтые, растрепанные дождями, золотые шары. Дом был голубым с таким же выкрашенным в голубую краску высоким деревянным крыльцом. Сама пани была худая, молчаливая, с маленьким скорбным лицом. Она показала нам комнату с двумя кроватями, столом и рукомойником у входа и скрылась за белыми дверями. Потом пришла и пригласила на ужин. Лучше бы она этого не делала. Это был непосильный экзамен для моей мамы. Мы наскоро умылись, надели слежавшиеся в чемоданах платья и сели за стол, униженные и самой пани, и ее посудой на столе, и мебелью в доме.