Это был не просто красивый дом, а нарядный, по-старинному богатый. Желтое пианино с серебряными подсвечниками казалось чем-то невероятным, как пол, например, выкрашенный в белый цвет. Пани Ядвига молча сидела за столом, молча глядела, как падали у нас из рук от смущения ложки и вилки. Все молчали, но пани от этого молчания было хорошо, а нам плохо. Первым не выдержал этой пытки отчим.
— Если мы очень стеснили пани Ядвигу,— сказал он,— то завтра можно будет поискать другое жилье.
Пани на эти слова ответила философски, смысл был такой, что она нас не приглашала к себе, но и мы не ворвались в дом против ее воли, обо все договорились заранее, так что искать другое жилье не надо.
Ночью мама плакала.
— Хоть в развалинах, хоть в палатке, хоть где жить готова, только не здесь.
Отчим успокаивал:
— Потерпи. Надо в жизни уметь сдерживать себя и терпеть.
— За что терпеть? Мы же их освободили.
— Свобода тоже не всем по вкусу.
— Вася, мы же их от немцев освободили, почему же считается, что от панов?
— Спи. Это одно и то же.
Через несколько дней пани Ядвига оттаяла, да и мама освободилась от скованности. Я пришла как-то со двора, а мама, подоткнув подол, босая, моет полы во всем доме, а пани Ядвига печет пироги на кухне.
— Иди погуляй. Мы тут еще не закончили,— сказала мама.
Они ждали гостей, родственников пани Ядвиги. Их пришло много, человек десять, каких-то старух, теток в черном и мальчик лет двенадцати, бледненький, худенький, с черным шнурочком на груди, на вышитой рубашке. Мальчика звали Юзик, он глядел на меня светлыми, холодными глазами, а я, хлебнув за столом наливки, разошлась, смеялась, что-то рассказывала, требовала еще вина и, наверное, была причиной того, что все развеселились. Но то, что сошло мне за столом, припомнилось назавтра в нашей комнате за белой дверью. В тот день в мою жизнь вошло новое слово «культурно». Все, что я делала, оказывается, было некультурным: хватала еду, приставала к Юзику, перебивала старших и брякала много такого, чего нельзя здесь говорить. Особенно старалась мама:
— Ну кто тебя тянул за язык говорить, что ты неродная Василию? Ты же ни папой, ни дядей Васей его не зовешь, они бы и не узнали. А про то, как тебя мальчишки из машины выкинули, ну, кому это надо было знать? Ты девочка из Советского Союза. Ты должна как пример быть. Пример культурности и всего самого лучшего.
Сама она старалась набраться культуры, только не знала, как ее взять. Сузив глаза, когда пани Ядвиги не было рядом, вглядывалась в обстановку ее дома, раскрывала журнал «Кобета» («Женщина») и, вздыхая, рассматривала белокурых красавиц, которые демонстрировали не только платья, но и нижнее белье. Из-за этого белья мать считала журнал «запрещенным» и не давала мне приблизиться к нему. Мне не нравилось тогда, что она тянется к этому незнакомому миру. Помнились ее речи на трибуне, споры с отчимом из-за женщин, у которых куриные мозги и не хотят они брать то, что бесплатно им дает Советская власть.
— Ты хочешь стать такой, как пани Ядвига? — спросила я ее однажды.
— Не выдумывай,— ответила мама,— Мы не хуже ее.
— Зачем же ты волосы начесала, как она, и к платью пуговицы другие пришила?
— А для того самого,— объяснила мама,— чтобы и она увидела, что мы не хуже. У них почему все женщины красивые? Потому что одеваются с умом и лишь бы как не причешутся. И не выплескивают каждому встречному, что на душе, а обдуманно разговаривают, знают себе цену.
После застолья у пани Ядвиги мы освоились на новом месте. Ко мне стал приходить в гости Юзик. Приходил молчаливый, на вид даже робкий, но на самом деле совсем не застенчивый. Протягивал мне какой-нибудь пакетик или сверток: то с куском пирога, то с сушеными грушами, приходил в нашу комнату, садился на стул и молчал.
— Прямо как какой жених,— недоумевала мама,— ведь мальчик еще, ребенок, ну сказал бы чего, игру бы какую затеял, а то сидит и молчит.
Потом я поняла, что Юзику хотелось меня слушать, он плохо говорил по-русски, но понимал все. И я ему рассказывала. Когда мамы не было рядом, рассказывала про все, что знала: про город Слуцк, про школу ту, что была в городе, и ту, что в Доме Красной Армии, про Колю Хомова и про двойняшек Алю и Витю, про тетку Люду, которая работает в сберкассе уборщицей. В этих рассказах не было хвастни, в ней не было надобности. Я столько, оказывается, знала подлинного, что у всей моей правды не было конца.