Еще на выезде из города ноги женщины пощипывало от холода. Теперь они висели, засунутые в стремена и совершенно бесчувственные, что немало ее беспокоило. В отличие от ног, съежившиеся в варежках руки ощущали холод, и это было хорошим знаком.
Морозило, как подозревала Хартман, сильно, но при отсутствии ветра тридцатиградусная температура особо не ощущалась.
Лана повернулась в седле и оглянулась на пройденный путь. Ровный заснеженный склон сиял под луной так же ярко, как днем, и портила эту красоту лишь дорожка лошадиных следов, напоминавшая легкие отпечатки лапок кулика на морском берегу.
Отсюда беглянке был еще виден вход в каньон, но не сам город, остававшийся скрытым от глаз.
Она еще раз посмотрела на пройденный путь, спустилась взглядом на пятьсот футов, пересекла террасу, соскользнула к лесополосе и остановилась, заметив, как одно дерево отделилось от леса и двинулось вверх по склону.
Стивен Коул.
Пианистка прикинула разделявшее их расстояние – пожалуй, миля, в крайнем случае полторы.
Он идет по моим следам.
А что впереди?
Дорога постепенно – как показалось Хартман, на протяжении нескольких миль – уходила вниз, а потом ныряла в лес и шла параллельно тому, что в летнее время, насколько она помнила, было рекой.
А дальше, намного дальше – милях в десяти или, может быть, пятнадцати за рекой, у истока которой она стояла, – что-то мерцало в невидимой долине.
Силвертон.
Город, казавшийся немыслимо далеким.
«Лана, дорогая. Можешь уделить мне немножко внимания?»
Ее пальцы лежат на костяных клавишах. Скамеечка скрипит, когда он садится рядом. Дыхание тяжелое – запах какого-то странного дыма смешан с кисловатым запахом текилы, хотя в последнем она и не уверена.
«Ты по какому поводу так расфуфырилась?»
«Сегодня Рождество, Джон».
«Неужели? – Он расстегивает фрак, слегка приподнимается, поправляет фалды. – Я не задержусь».
Она смотрит на него. Его взгляд обращен внутрь, глаза затуманены опиумом, и в больших черных зрачках отражается огонек свечи, стоящей на «Стейнвее».
«Джон, ты не в себе».
«И слава Богу!» Он усмехается, что случается нечасто.
«Ты снова был в том притоне, у китайцев. От тебя пахнет…»
«Это так увлекательно, я даже не ожидал. Они даже согласились подождать меня… задержать игру».
«Сколько?»
Та же ухмылка.
«Сколько?»
«Проигрался, как говорится, до последней фишки, хотя, конечно, это вовсе и не фишка в привычном смысле слова…»
«Сколько. Ты. Проиграл?»
«По-моему, сейчас хозяин нашего дома – мистер Карсон».
«Что?»
«Худшей карточной раздачи здесь еще не видывали… с этим все, кто за столом сидел, согласились».
«Ты играл на наш дом?»
«Ну… Да. Но надежда еще осталась. Игра приняла весьма интересный поворот».
Лана натянула поводья и остановилась неподалеку от леса. На яркой полосе Млечного Пути выделялись два черных пятна – Соски. Всадник приближался, и теперь до него было не больше полумили. Беглянка наклонилась, потрепала лошадь по шее, а потом пришпорила ее.
В лесу повсюду было темно – кроме полянок. Небо, просвечивающее сквозь ветки деревьев, напоминало рваную паутину и усыпанный сияющими звездами шелк. Было так тихо, что, когда они остановились, Лана услышала биение усталого сердца альбиноса.
Она поерзала в седле. Кожа заскрипела.
В холодном воздухе явственно ощущался запах лошади.
Хартман прислушалась, но ничего не услышала. Только ее собственные зубы вдруг начали отбивать дробь, словно посылая в ночь морзянку. Она тронула бока лошадки, и они ступили в рощу.
Часом позже Лана проехала через завал. Ели лежали вповалку, как рассыпанные спички, припорошенные свежим снежком, но конь шел между ними уверенно, словно уже бывал здесь раньше.
Внизу протрубил лось.
Луна опустилась за гору, звезды поблекли, а конь сбавил шаг. Лана дрожала под своей белой накидкой и изо всех сил старалась не поддаться сонливости, навеваемой неспешным ритмом движения.
Лежать бы ей под лошадью, но за пару секунд до падения альбинос нервно заржал, и всадница, очнувшись от полудремы, успела отползти с того места, на которое обрушился его круп.
Она поднялась, смахнула с лица снежную пыль и обнаружила, что стоит среди осин, по грудь в снегу, и что звезды уже едва видны на светлеющем предрассветном небе.