Лошадь лежала на боку, отдуваясь и фыркая, но звуки эти становились все слабее. Пианистка хотела поговорить с альбиносом, по возможности успокоить животное, но смогла только сесть рядом с ним на корточки и гладить его, пока его сердце не перестало биться, а пронзительная ясность в больших глазах не сменилась стеклянной глазурью смерти.
Глава 83
Лана брела через осиновый лес. Онемение распространялось все выше – на лодыжки, потом на голени… Жжение теперь ощущалось уже в коленях. Проходя через поляну, она заметила в небе первый намек на потепление и тут же услышала конский храп.
Женщина оглянулась – где-то в роще треснула ветка.
Холод мгновенно отступил на второе место, отдав первое страху.
Углубившись в лес, Хартман отломила густую ветку с молодой елочки, вернулась на поляну и продолжила путь, заметая за собой следы, заворачивая через каждые тридцать шагов в лес и думая о том, что если бы ей удалось найти шалаш или какое-нибудь другое укрытие, то ее преследователь, может быть, и проехал бы мимо.
Ее остановил детский голос:
– Помогите!
Лана обернулась и увидела на поляне, среди осин, одетую во что-то серое девочку с длинными черными волосами, белым, как фарфор, лицом и большими, сияющими темными глазами. Лицо этого ребенка было ей знакомо, она определенно видела его в Абандоне.
– Пожалуйста, мэм! Помогите мне!
Пианистка замерла в нерешительности, не зная, что делать. Инстинкт самосохранения настойчиво твердил ей, что надо повернуться и идти дальше, в рощу.
«Господи, да это же ребенок!» – возразила она себе самой.
Невидимое солнце тронуло розовым лучом краешек облака. Лана шагнула на поляну.
Девочка наблюдала за ней, не двигаясь с места и дрожа от холода. Хартман остановилась в нескольких футах от нее и мотнула головой в сторону, пытаясь спросить, где ее лошадь, но девочка не поняла ее немого вопроса.
– Тебе нельзя было уходить.
«Что?» – спросила Лана одними губами.
Девочка сунула руку под одежду.
– Тебя и других грешных туда поместил Бог. Мне папуля все рассказал. И он говорит, что я должна отправить тебя обратно.
Она уже взводила курок огромного револьвера, когда женщина опомнилась, метнулась вперед, обхватила тонкое детское запястье замерзшими пальцами и вывернула его, так что дуло уставилось в небо. Оглушительный выстрел ударил по ушам.
Револьвер упал в снег, и Хартман оттолкнула девочку. «Он идет», – мелькнуло в голове, и тут же, словно эта мысль обладала некоей магической силой, он появился – закутанный в овчину, на гнедом коне, в скрипучем седле.
Проповедник остановил коня, спешился и, прихрамывая, держась за раненую ногу и морщась от боли, направился к беглянке.
Девочка села и расплакалась.
– Она меня толкнула, папуля. Толкнула!
Лана упала на колени и принялась разгребать снег. Пальцы ее наткнулись на что-то твердое.
Коул был уже в пяти футах от нее.
Она вырвала руку из снега, но вместо револьвера ее пальцы сжимали замерзший корень. И тут Стивен навалился на нее всем своим весом, и снег и холод впились зубами в каждый дюйм ее обнаженной кожи. Он перевернул ее на спину, и Лана увидела над собой щелочки его безумных глаз и десны цвета вороненой стали. Она закрывалась руками – но мужчина отрывал их от ее лица и тянулся пальцами к ее шее. Сумасшедший проповедник, багровое небо и девочка, с любопытством наблюдающая за всем со стороны, – ничего больше пианистка не видела.
– Иди, Гарриет, подержи коня, – прохрипел Стивен Коул.
– Я хочу посмотреть.
– Иди.
Девочка ушла, и проповедник сдавил Лане горло.
«Какой поворот?»
Муж улыбается, барабанит по последним двум клавишам, его правая нога прижимает демпферную педаль.
«Помнишь мистера Сейки?»
«Да».
«Говорят, тебя видели с ним два дня назад».
Лана убирает за правое ухо выбившуюся прядку.
«Мы столкнулись на рынке».
«И ты обозвала его мошенником, ругала за…»
«Он не друг тебе, Джон. Он втянул тебя во все это, и… – Лана плачет. – Все из-за него. Ты изменился. Ты уже не такой, каким был до того, как…»
«У тебя острый язычок, Лана. И пускать его против такого человека, как Сейки, не стоило».
«Я говорю правду. Ты проиграл наш дом».
«Я верну его».
Он опускает руку в карман, достает бритву и кладет ее на пианино.
«Как? На какие деньги? Думаешь, тебе позволят играть в кредит? Да они все, наверное, смеются сейчас над тобой…»
«Я же сказал. У меня еще осталась одна фишка, и она лучше любого самородка, любой банкноты».