«Какой он, Зек? Как выглядит?»
«Думаю, так же, как раньше».
«Он не вырос?»
«Не знаю».
«Он навсегда останется маленьким мальчиком или вырастет и станет мужчиной?»
«Я не знаю».
«Иди к нему».
«Я хочу дождаться тебя, Глори».
«Тебе не придется долго ждать».
Июнь 2010
– Итак, мы возвращаемся к рассмотрению дела сто шестьдесят четыре «Народ против Эбигейл Фостер». Пригласите присяжных.
Женщина, сидевшая за вынесенным к улице столиком с развернутым на коленях номером «Таймс», подняла голову, услышав приближающиеся шаги.
– Прошу подняться защиту.
Эбигейл и ее адвокат встали.
– Мадам Форледи, присяжные вынесли вердикт?
– Да, ваша честь.
Все происходило куда быстрее, чем Фостер могла себе представить. Кружилась голова, дрожали под юбкой колени, и ей даже пришлось положить руку на стол, чтобы не покачнуться.
– Решение принято единогласно?
– Да, ваша честь.
– Итак, к какому выводу пришло жюри присяжных относительно первого пункта обвинения, убийства второй степени?
Середина июня. Полдень. Суд округа Сан-Хуан.
По-весеннему синее небо. Лиственные деревья в Силвертоне только-только начали распускаться, и свежие краски, зеленые и желтые, расцветили высокогорную долину, где под карнизами викторианских домов еще прятались кучки снега. Зима выдалась самая суровая за последнее десятилетие, и на склонах, выше зоны леса, сугробы еще достигали четырех футов.
Уолтер Палмер закончил разговор по сотовому коротким «нет» и посмотрел на свою клиентку.
– Как насчет ланча? В кафе «Бурый медведь», а? Я угощаю.
– Мне еще надо успеть на рейс до Нью-Йорка. – Эбигейл обняла его, этого пятидесятишестилетнего лысеющего толстячка с дурным запахом изо рта и без малейшего чувства юмора, который сражался за ее свободу, как за свою собственную, и чмокнула его в щеку. – Спасибо, Уолт. За все. Никогда еще не тратила семьдесят пять тысяч долларов с такой пользой.
Уже через двадцать четыре часа в кафе «Александра», в трех кварталах от ее квартиры-студии, Эбигейл наклонилась, чтобы поцеловать женщину с короткими седыми волосами, одетую в хлопчатобумажное летнее платье, открывавшее загорелые плечи с рассыпанными по ним созвездиями веснушек.
– Хорошо выглядишь, – сказала ей журналистка.
Она села напротив матери за столик рядом с тротуаром Хадсон-стрит. День в городе был жаркий, четырехугольник неба между высотками выглядел по-летнему линялым, и вонь с реки накрывала Вест-Виллидж грязным, сырым одеялом.
– Я заказала бутылочку вина. Лучшего из того, что у них есть.
Эбигейл бросила на стол стопку писем, которые только что забрала на почте.
– Мама, ты вовсе не…
– Знаю, но я это сделала. Повод для праздника есть – моей дочери не придется провести следующие тридцать лет в тюрьме. А ты даже не разрешила мне присутствовать.
Эбигейл положила солнцезащитные очки на кованый железный столик.
– Если б присяжные вынесли другой вердикт, я бы глаз не смогла поднять, зная, что сделала с тобой.
Сара взяла дочь за руку.
– Ты – моя защитница… Что ж, Эбби, теперь все позади.
– Да, но ты же знаешь, как это бывает. Признание невиновным на основании психической невменяемости вовсе не означает, что человек этого не сделал. Так, по крайней мере, все и считают.
– Не их это дело.
– Но люди все равно сомневаются. И говорить об этом будут. Адвокат сослался на снежное безумие. То есть все теперь думают, что я на какое-то время спятила из-за долгого пребывания в неблагоприятных погодных условиях. Временное помешательство и…
– Ты же знаешь, как было на самом деле. Только это и имеет значение.
– Но мне от этого не легче.
Подошедший с бутылкой шардоне официант разлил вино по бокалам.
Когда он удалился, Эбигейл сняла резинку со стопки почты. Просматривая скопившиеся за месяц журналы и просроченные счета, она наткнулась на конверт из фотолаборатории.
– Что это такое, Эбби? – спросила мать, заметив, что дочь помрачнела.
Девушка вскрыла конверт и достала фотографии.
– По пути туда Эммет отснял целую пленку, и его жена отдала ее мне в первую ночь в Абандоне, – рассказала она. – А я перед вылетом на заседание суда в Колорадо отправила кассету в лабораторию.
– Хочешь посмотреть? Сейчас? – предложила ей Сара.
Все снимки были черно-белыми, и уже при взгляде на первый у журналистки защемило сердце: ламы, Скотт и Джеррод, Джун и Лоренс, сама Эбигейл в арьергарде – цепочка растянулась по склону на крутой, лесистой части подъема.