– Мне грустно по многим причинам, – ответил проповедник.
– И что это за причины?
– Прежде всего мне грустно потому, что Господь приказал мне сделать нечто очень жестокое, нечто такое, на что, как я думал, Он не способен. И я тоже, если уж на то пошло. Но я сделал это, сделал потому, что мы должны повиноваться Господу. Всегда. И теперь я… – Коул снова заплакал. – Мне кажется, я Его больше не понимаю. Словно Он не тот, кем я Его полагал. И это чудесно. Он совершенен, каким бы Он ни был. Я сам виноват – не следовало придерживаться наивных представлений о Его природе. Дьявол постоянно твердит мне эту ложь, нашептывает на ухо, что, возможно, со мной говорил вовсе не Бог. Что это был он – дьявол. Или что эта ужасная зима, этот город, этот разреженный воздух, эта алчность – все это лишило меня ума.
Гарриет попросила его раскрыть сжатую в кулак правую руку:
– Что это?
На вспотевшей ладони Стивена лежала богато украшенная заколка для волос из чистого серебра. Он позволил девочке подержать ее.
– Это заколка, – объяснил проповедник.
– А что это такое?
– Украшение, которое женщины используют для того, чтобы скреплять волосы.
– А вам она для чего?
Коул улыбнулся.
– Справедливый вопрос. Она принадлежала одной женщине, которую звали Элинор.
– Она была вашей женой?
– Нет.
– Она умерла?
– Нет, Элинор не умерла. Знаешь, ты даже на нее похожа. У нее тоже были черные локоны. И темные глаза.
– Это она вам дала?
– Как-то днем мы отправились на берег, на пикник. Это было десять лет тому назад, в один из худших дней в моей жизни. Я привел ее туда, чтобы сказать, что не могу на ней жениться.
– Почему?
– Потому что Господь приказал мне пойти учиться в богословскую школу. Посвятить всю жизнь служению Ему. В тот день было ветрено, ветер трепал ее распущенные волосы, и поэтому Элинор вынула обе свои заколки и воткнула их в песок. Я стащил одну, когда она отвернулась. Возможно, и не следовало этого делать. Это, знаешь ли, как ты прижимаешь к себе Саманту ночью, и от этого тебе делается спокойнее. Безопаснее.
Девчушка кивнула.
– Эта заколка – моя Саманта, – продолжал мужчина. – Когда я держу ее, в тяжелые, одинокие ночи, как эта, то вспоминаю Элинор – ее глаза, запах, смех… И от этого мне становится грустно, и я скучаю по ней; хотя, с другой стороны, она также напоминает мне и о том, что когда-то я был очень счастливым человеком.
– Вам хотелось бы остаться с Элинор там, на берегу?
Стивен собрал волосы девочки и завязал их в «хвостик».
– Нет, Гарриет. Я этого не хочу, потому что это значило бы желать чего-то такого, что противоречит Божьей воле. Но я скажу тебе, чего бы мне хотелось. Мне хотелось бы, чтобы мы могли жить дважды, и каждый раз идти новой дорогой. И чтобы в конце всего этого, закончив служение Богу на Западе, я мог бы вернуться в тот день на берегу и надеть на палец Элинор обручальное кольцо.
– Может, вы и сейчас еще можете вернуться.
– Элинор замужем за неким адвокатом по имени Бенджамин. Они живут в Чэпел-Хилл, в Северной Калифорнии, с четырьмя детьми, как я слышал.
Стивен улегся на своей половине кровати, положил голову на подушку и принялся наблюдать за тенями, которые, словно черные призраки, метались по стенам его убогой хижины. Теперь он плакал уже не так громко, а Гарриет, гладя его по спине, повторяла с наивной, но искренней мудростью шестилетнего ребенка, что утром он проснется совершенно другим и снова счастливым, что ей тоже бывало грустно, одиноко и страшно – из-за папочки, – но потом все проходило, и у него тоже пройдет.
Они уснули в постели Коула и проснулись лишь с рассветом, да и то лишь потому, что огонь в камине совсем угас, отчего в хижине стало жутко холодно.
Глава 67
Лана Хартман ничего не ела и не пила уже двое суток. Она лежала на холодном каменистом полу, глядя на шахтерскую лампу, слишком слабую, чтобы ее свет доходил до изможденных и ввалившихся лиц сидящих вдоль стен людей.
В первую ночь, проведенную в плену горы, кругом стоял такой шум, что пианистка опасалась за собственный рассудок – шахтеры пытались выбить дверь, ругались, спорили, то и дело стреляли ружья… Да еще и дети плакали не переставая. Но потом большинство шахтеров ушли искать воду, и теперь, когда в пещере стало тихо, девушка пыталась вслушаться в приглушенные голоса. Кто-то плакал, кто-то молил о спасении, обращаясь к Богу, кто-то проклинал Его, а пара интеллектуалов обсуждала философские теории, касающиеся жизни после смерти.
Лана закрыла глаза.
Сон пришел к ней в перемежающихся вспышках ночного кошмара и лихорадочных видений, а когда она пробудилась, в голове у нее шумело вдвое сильнее прежнего. Рядом, поглаживая ей волосы, стояла на коленях Джосс Мэддокс. На то, чтобы разобрать, что она говорила, у пианистки ушла пара секунд.