Плаш кинул в костёр обглоданную кость из похлёбки и огонь жадно вцепился в угощение, шкварча и потрескивая. Тут же Калач дружески толкнул друга в плечо:
— Не на огне ты поедешь, так и корми своего кота, а не огонь!
— Огонь — искра Мэй, — ответил Плаш. — И пусть она возьмёт кости птицы, чем мои или твои.
В стороне послышалось шуршание. Разговоры стихли и все глаза обратились на шум.
— Мил странники, — из ночи вынырнул сгорбленный силуэт о трех ногах. — Вы моего внучка не видели?
Карш напрягся и сдержал потянувшуюся было к кинжалу руку.Скрипучий голос старика напомнил ему о падальщиках, и невольно караванщик взглянул на Марага. Молодой бист улыбался, что-то активно обсуждая с одним из наёмников.
Трехногий сделал шаг к костру. Треснув, огонь взметнулся, выдохнув в небо сноп искр. Цепкий взгляд караванщика скользнул по чужаку и Карш поежился. Старик был сух как рыба, выброшенная на солнце в прошлое новолуние. Лохмотья свисали обрывками водорослей, бесцветные глаза, кости, обтянутые тонким пергаментом кожи. Побелевшие костяшки пальцев как засохшие лианы обвивали палку. Старик не опирался на неё, а висел, опасаясь что легкий ветерок оторвёт его тщедушное тело от песка и будет вечно гонять по барханам как перекати поле.
— Смилостивится Мэй к путнику, — ответил Плаш. — Внука твоего не видели, да и сам ты забрёл далеко от прочих костров.
— Присядь к костру дедуля, — подхватил Калач, — обогрейся. Песок ночной не для старых костей.
Старик неуклюже сделал несколько шагов.
— Милость и благо, — улыбнулся он беззубым ртом и Карш подумал, что сейчас лицо старика разлетится лоскутами. — Но я чую среди вас упорхнувшее время.
— О да! — засмеялся Калач. — С нами время порхает и бежит, как Орхи в белых песках.
Карш посмотрел на Марага. Однорогий бист замер, будто нырнул внутрь себя. Глаза на мгновение стали пустые. Но вот треснул костёр и Мараг вздрогнул, переспросил у Калача шутку и по детски засмеялся.
Старик сделал шаг, и подставил костлявые руки к огню. Карш не мог оторвать взгляда от этого лица: истлевшее, но живое, оно притягивало и отталкивало одновременно как всякое уродство. Время пожелтело и покрыло пятнами кожу, лишило волос и истончило на черепе, натянув до предела — улыбнется и от уголков рта сразу побегут разломы трещин, лицо бумажной маской расползется на части и опадёт. Но сильнее всего Карша поразили уши старика, то что от них осталось.
— Никак мои обрубки тебя привлекли, мил странник, — протявкал старик, опираясь на кривой как и он сам посох.
Еще бы не поразили! Как и тогда, в Ахран, перед ним возникло живое свидетельство варварской традиции калечить щенков аллати. Традиции, что считалась сгинувшей, вместе с Древними, их легендами о крови питающей пламя и песок и жертвами Мэй... Карш наивно полагал, что кровь и слезы гонимых так глубоко впитались в песок, что не осталось даже тех, кто помнил не говоря о том, чтобы пережил подобное. И вот опять.
— Прошу, присаживайтесь к костру. Ночи в Мэй холодные, — совладал с бурлящими внутри злостью, стыдом и жалостью, сказал Карш и уступил место.
Старик благодарно кивнул (Карш показалось, что вот сейчас точно его голова отвалится) и уселся. Огонь отразился в его белесых глазах, сделав их янтарными. По хребту Карша заструились муравьи с холодными пятками: напротив него беззубо улыбался череп с горящими глазницами.
Плаш протянул старику миску с густой похлебкой:
— Милость и благо.
Напряжение разлилось над путниками. Валангу Калача уткнулся мордой в спину хозяина и заскулил.
— Никак твой котёнок дурной сон увидел, — Плаш подмигнул, но шутка утонула в песке.
— А мне в последнее время снится будто я умер.
Все оглянулись на Марага. Однорогий бист потупился в опустевшую чашку. Голос его был усталым и лишенным красок.
— Кругом белый песок и гул, — гварник поднял блестящие от слез глаза и посмотрел на Карша. — И я слышу ваш голос, Вэл Карш. Вы называете меня «партнером», а потом лишь пустота.
Прутик в руке Карша хрустнул и переломился. Ыргых хмыкнул.
— Ну и сны у тебя, — хлопнул по плечу Марага Калач. — Доберёшься до Белого Цветка, иди прямиком к «Красной Лилии». Поверь, после ты будешь долго ещё видеть сны наяву и грезы эти будут слаще азурского мёда!
— А лучше в «Гордую Лань», — хлопнул по другому плечу Марага Плаш. — Отличнейшее место!
— Вам добавить, дедуля? — Калач посмотрел на старца, и действительно, ложка стукнула, коснувшись пустого дна.
— У меня нет монет чтобы отплатить вам, — Старик закашлялся, но поднял узловатый палец, чтобы остановил желающего возразить биста. — Но Долг это цепь, что держит душу, и я не хочу добавлять в ней звеньев.