Мистер Траур:
— Ум отравлен собственною красотою, он пленник лжи. Того, что создано мечтою художника, нет нигде, кроме как в нем самом.[31]
Мистер Флоски:
— Позвольте не согласиться. Творения художника суть средства воплощения общепринятых форм в соответствии с общепринятыми образцами. Идеальная красота Елены Зевксиса{72} есть средство воплощения подлинной красоты кротонских дев.
Мистер Пикник:
— Но считать идеальную красоту тенью на воде и, подобно собаке из басни, отбрасывая настоящее, гоняться за тенью — едва ли мудро и позволительно гению. Примирять человека, каков бы он ни был, с миром, какой бы он ни был, охранять и множить все, что есть в мире доброго, и разрушать или смягчать зло, будь то зло нравственное или телесное, — всегда было целью и надеждой величайших учителей наших, и это стремление украшает род человеческий. И еще скажу, что высшая мудрость и высочайший талант неизменно сочетались с весельем. Есть неоспоримые свидетельства тому, что Шекспир и Сократ, как никто, умели веселиться. А те жалкие остатки мудрости и гения, какие наблюдаем мы ныне, словно сговорились убивать всякое веселье.
Мистер Гибель:
— Как веселиться, когда к нам сошел дьявол?
Его сиятельство мистер Лежебок:
— Как веселиться, когда у нас расстроены нервы?
Мистер Флоски:
— Как веселиться, когда мы окружены читающей публикой, не желающей понимать тех, кто выше нее?
Скютроп:
— Как веселиться, когда великие наши общие намерения поминутно нарушаются мелкими личными страстями?
Мистер Траур:
— Как веселиться среди мрака и разочарованья?
Мистер Сплин:
— Скрасим же грустью час разлуки.
Мистер Пикник:
— Споемте что-нибудь шуточное.
Мистер Сплин:
— Нет. Лучше милую грустную балладу. Норфольскую трагедию{73} на мотив сотого псалма.
Мистер Пикник:
— Шутку лучше.
Мистер Сплин:
— Нет и нет. Лучше песню мистера Траура.
Все:
— Песню мистера Траура.
Мистер Траур (поет):
Се огневица, Каина печать, Болезнь души, что в глубине сокрыта. Но вдруг она способна просиять И в склепе Туллии,{74} среди гранита. Ни с чем не схож незримый этот свет, Сродни пыланью страшного недуга — Сжигает радость, мир, сводя на нет И тень покоя и участья друга. Когда надежда, вера и любовь Становятся лишь утреннею дымкой И горстью праха — холодеет кровь, Ты одинок пред светом-невидимкой. Мерцаньем мысль и сердце вспоены, Бредут за светляками до могилы. Во мрак ночной всегда погружены И попусту растрачивают силы.Мистер Сплин:
— Восхитительно. Скрасим грустью час разлуки.
Мистер Пикник:
— А все же шутку бы лучше.
Его преподобие мистер Горло:
— Совершенно с вами согласен.
Мистер Пикник:
— «Три моряка».
Его преподобие мистер Горло:
— Решено. Я буду Гарри Гилл и спою на три голоса.{75}
Начинаем. Мистер Пикник и мистер Горло:
Кто же вы? Мы три моряка! Посудина ваша чудна. Полный вперед. Три мудреца. Нам с моря виднее луна. Льет свет она, и звезд полно. Балласт наш — старое вино. Балласт наш — доброе вино! Эй, кто плывет там? Хмурый вид. То старина Забота. К нам! Мне путь Юпитером закрыт. Я пролетаю по волнам. Сказал Юпитер — тот, кто пьет, Не знает никогда забот, Не знает никаких забот. Встречали бури мы не раз. Поверь, нам не страшна вода. Заговорен наш старый таз. А влаге рады мы всегда. Светит луна, и звезд полно. Балласт наш — старое вино. Балласт наш — доброе вино!Песенка была столь мило исполнена, благодаря уменью мистера Пикника и низкому триединому голосу его преподобия, что все против воли поддались обаянию ее и хором подхватили заключительные строки, поднося к губам бокалы:
Светит луна, и звезд полно, Балласт наш — доброе вино!Мистер Траур, соответственно нагруженный, в тот же вечер ступил в свой таз, вернее в бричку, и отправился бороздить моря и реки, озера и кандлы по лунным дорожкам идеальной красоты.{76}
Глава XII
Покинув бутылку ради общества дам, мистер Лежебок, как обыкновенно, на несколько минут удалился для второго туалета, дабы явиться пред прекрасными в надлежащем виде. Сильвупле, как всегда помогавший ему в этом труде, в чрезвычайной тревоге сообщил своему господину, что по аббатству ходят привидения и больше уже нельзя в том сомневаться. Горничная миссис Пикник, к которой Сильвупле с недавних пор питал tendresse,[32] прошлой ночью, как она сама сказала, до скончины напугалась по дороге в свою спальню потому, что наткнулась на зловещую фигуру, вышагивающую по галереям в белом саване и кровавом тюрбане. От страха она лишилась чувств, а когда пришла в себя, вокруг было темно, а фигура исчезла.