Борясь с подступившей тошнотой, я распахнула дверь кабинки и включила воду в раковине. Подставила рот под струю, быстро прополоскала его и умыла лицо. Надеюсь, это никак не повлияет на эффект, но иначе меня бы стошнило.
В зеркале отражалось мое побледневшее лицо, обрамленное выбившейся челкой. Ее распушившиеся концы напоминали сейчас пасти змей.
Не думать. Не думать. Не думать.
Мотнув головой, я выключила воду и вышла из туалета. Через ткань рубашки я отчетливо чувствовала сверток с ножом, лежавший в кармане пиджака. На всякий случай. Я верю, что Тоби поможет, но… Просто на всякий случай.
В коридоре его, к слову, не оказалось, и моя уверенность тут же слегка притухла. Слева что-то скрипнуло, и я быстро обернулась. Из той самой белой двери вышла приятная женщина и глянула на меня.
— Вы ко мне?
Я быстро замотала головой. Она одарила меня улыбкой и направилась дальше по коридору, оставив дверь приоткрытой.
Шаг. Еще шаг.
Неведомая сила тянула меня к двери, за которой прошло почти все мое детство. Через тонкую щель виднелась слишком знакомая кушетка. Та самая?
Я и не заметила, как толкнула дверь и замерла на входе.
Без нее кабинет стал куда уютнее. Сквозь небольшие окна лился свет на потрескавшийся паркет и лекарскую кушетку, стоявшую на том же самом месте. Шкафы уже не казались такими огромными, но все, как и прежде, были уставлены книгами. На столе такой же порядок и наверняка в нижнем ящике все еще спрятаны мамины сандаловые палочки. Нет, уже не ее. И кабинет этот уже не ее. Он все еще отвратительно родной, знакомый до дрожи и гулкой боли в груди, но больше не ее.
Кто-то стоял за моей спиной, и я неосознанно вжала голову в плечи. Сейчас обхватит за волосы и потянет назад. Скажет, что я опять ее разочаровала, напомнит, какая плохая я дочь.
— Элис.
Но этот голос не мамин. Совсем не ее. Этот голос дарил мне тепло и надежду, которых было так мало здесь, в этой камере пыток для смертников заключенных в ЦИОРМе, веривших в то, что их избавят от страданий. И ведь их избавляли. Хоть и не совсем так, как им хотелось. Потому что мама моя была не спасителем, а их палачом.
Рука Тоби вытянулась из-за моей спины, коснулась ручки двери и закрыла ее. Ткань рубашки натянулась, оголяя его запястье с тонкими следами от снятых часов.
Я обернулась и оказалась слишком близко. Шагнула в сторону, смущенно пряча взгляд.
— Проверила? — спросил Тоби и мне понадобилась пара секунд, чтобы вспомнить, о чем он и где мы вообще.
— Еще нет.
Я отошла, огляделась по сторонам и развернулась к стене, чтобы избежать чужих любопытных взглядов. Тоби подошел ближе, прикрывая меня от сидевших в коридоре. Но от его близости становилось лишь труднее сосредоточиться.
Пока я доставала перо, он протянул мне небольшую упаковку. Пластыри? Его не было, потому что он ходил за ними? Почему это смутило меня еще сильнее?
— Спасибо… — неуверенно сказала я.
Стараясь не смотреть на Тоби, я размотала палец и залепила его пластырем.
А потом вдохнула побольше воздуха, открыла перо и провела тонкую линию. Пересекла другой.
Пару секунд я просто смотрела на них.
Не вышло, не сработало, я так и знала…
И даже когда четырехлучник приглушенно засиял, я не сразу поверила. Думала, что это такая игра света, что мне мерещится. Но линии постепенно впитывались, оставляя после себя едва заметный узор — символ удачи, который исчезнет через пару часов.
Я не могла отвести от него взгляд. Слезы подступили к глазам, а сердце колотилось в груди так быстро, что я не могла произнести ни слова. Сработало. Сработало! У меня получилось. Я перевела взгляд на Тоби, едва сдерживаясь, чтобы не завизжать от счастья и не начать приплясывать. Хотелось бежать по коридору и совать руку со знаком в лицо каждому: «Смотрите! СМОТРИТЕ! У меня получилось!». Но Тоби на знак не смотрел.