— Тоби…
Руки ослабли, ткань выскользнула, оцарапав подушечки пальцев. Я могла побежать за ним. Могла вновь использовать магию, чтобы остановить. Могла кричать ему вслед, могла догнать и схватить. Но я только стояла у порога перед распахнутой дверью и смотрела, как Тоби спускается по ступеням и пропадает из виду, оставляя после себя лишь мелкие частицы пыли мерцать в свете, льющемся из окон подъезда.
Глава 10
Я не могла найти себе места.
Ходила от стены к стене, переступая через осколки разрушенной жизни. Через одежду с верхних полок шкафа, о которой успела забыть. Через мамины безделушки из комода, о существовании которых не знала вовсе. Через столовые приборы, части тарелок, донышки кружек, вырванные страницы блокнотов, обертки, бумажки, фантики, какие-то чеки!
Теперь все они смешались в единый неразборчивый ком, и разметались по квартире — ни собрать, ни склеить.
Обхватив себя руками и продолжая расхаживать, я несколько раз порывалась взяться за уборку, но окинув взглядом гостиную, вновь вспоминала о ранах Тоби и о том, что натворила…
Я.
Это сделала я!
Я виновата… Во всем и всегда виновата. Такие ошибки не прощают, такое просто невозможно забыть, простить или исправить. Не выкорчевать из памяти, не выжечь из сердца, не содрать с кожи.
Разочаровала… в который раз!
Среди осколков разрушенной жизни часы нашлись слишком быстро. Призывно поблескивали с подушки дивана, умоляя надеть, чтобы оградить этот мир от такого чудовища. Схватив их, я пересекла квартиру в пять широких шагов и сорвала с крючка пальто.
Я не знала, куда шла. Просто вперед.
Только через пару кварталов, когда волосы совсем вымокли под дождем, а вода хлюпала в тонких — не по погоде — кроссовках, я подумала, что стоит вернуться.
Но не могла.
Только не туда.
Не в квартиру, где теперь все напоминало о содеянном. Мне хотелось просто идти. Уйти как можно дальше и больше никогда не возвращаться. Заблудиться в лесу. Затеряться в листве и сосновых иглах. Слиться с корой многолетних деревьев. А потом упасть и лежать. Долго-долго лежать. Пока не умру…
— Нет, пожалуйста, не надо! — взмолился кто-то по другую сторону дороги. — Вы ведь ее убьете!
Прохожие оборачивались, но спешно проходили мимо, а я застыла, глядя на ужасную сцену: две девушки жались к стене покосившегося заброшенного дома. Одна уже почти лежала на земле, а другая загородила ее собой от двух блюстителей, которые, ударяя тонкими дубинками снова и снова, пытались оттащить их к фургону.
Ниимы.
Сердце сжалось от ужасающей несправедливости и невозможности помочь. Я хотела бы заступиться, сделать хоть что-то, лишь бы прекратить их мучения и позволить им сбежать. Совершить хоть один хороший поступок, хоть раз оказаться действительно полезной.
Но я ничего не могла.
Или?..
Я опустила взгляд на свои руки. Пальцы сморщились от дождя и подрагивали на холодном ветру.
Искупит ли спасение невинных вину за содеянное? Или мое вмешательство лишь все усугубит?
— НЕ-Е-Е-Т! — истошный крик заставил меня вздрогнуть. Девушка отчаянно сопротивлялась, когда один из блюстителей все же смог оттащить ее от лежавшей. — От-пус-ти-те!
Стоило сдернуть часы, как на кончиках пальцев заискрились едва заметные огоньки. Не успела я приказать, как нити сорвались и устремились вперед, пронеслись сквозь прохожих, направляясь прямиком к цели. Занесенная дубинка одного из блюстителей зависла в воздухе, и тот замер не в силах пошевелиться. Я не слышала их слов, но догадывалась по их ошарашенным лицам, что они в ужасе. Второй, что повыше, шагнул вперед и попытался силой опустить руку напарника. И я позволила. Дубинка обрушилась вниз, с размаху впечаталась в голову второго. Он отступил, покачнулся и безвольно повалился на землю.
Первый что-то бормотал, смотрел на свою руку и сжатую в ней дубинку, а я улыбалась, глядя на него. Он стал моей марионеткой, послушной, покорной и податливой.
Я упивалась свершившимся возмездием и восторжествовавшей справедливостью, восхищалась той силой, что теперь была подвластна мне и позволяла вершить правосудие. Я хотела заставить его почувствовать то же, что чувствовали девушки, которых они избивали, чтобы он ощутил то, что ощущали все ниимы, годами страдавшие от их жестокости, нескончаемого гнета, притеснений и неравенства.