Ильку понесли в станичный лазарет. Я шел рядом, придерживая повязку. У самого подъема его веки дрогнули.
— Домой… пришли? — едва слышно спросил он.
— Почти, Илька. Теперь доктор тебя поставит на ноги.
У лазарета Балохин остановил меня.
— Ступайте, молодой человек. Вы свою работу сделали, дальше мы сами.
Дверь закрылась перед самым моим носом. Изнутри сразу донеслись отрывистые распоряжения Балохина:
— Воду кипятить! Карболовый раствор сюда. Корпию, чистое белье, дренажную трубку и бутыль с водой приготовить. Живо!
Мы с Семеном остались на крыльце. Рыжий сел на ступеньку, положил винчестер между коленями, поднял руки к лицу и посмотрел на запекшуюся кровь Ильки.
— А ежели не вытянет? — спросил он.
— Вытянет.
Говорил я больше для себя. Мы довезли побратима живым, но теперь от нас ничего не зависело.
Аркадий Игнатьевич долго сидеть не позволил.
— К Эпову идем.
В окружном правлении нас приняли без промедления. Петр Петрович сидел за столом в расстегнутом чекмене. Перед ним лежали какие-то бумаги.
— Садитесь, — велел он. — Мне доложили, что Морозов тяжело ранен. Что произошло?
Говорил в основном дядька. Он повторил согласованную версию, а мы с Семеном подтверждали его слова и отвечали только на прямые вопросы.
— А про взрыв вам что-нибудь известно? — спросил Эпов. — Его слышали даже на дальних заимках.
— Прогремел уже после нашего отхода, — ответил Аркадий Игнатьевич. — В глубине тайги, северо-восточнее места высадки. Точное расстояние определить трудно. Судя по звуку, верстах в десяти от нас это было.
Эпов пристально посмотрел на меня.
— Что там могло взорваться?
— Не знаю, Петр Петрович. Возможно, порох или динамит. Возвращаться и проверять мы не стали: Морозов уже задыхался.
— Правильно сделали.
Он задал еще несколько вопросов. Мы держались согласованной версии.
Эпов выслушал, немного подумал и придвинул к себе чистый лист.
— Пока примем так. Но произошедшее без внимания не оставлю.
Он набросал распоряжение, позвал писаря и продиктовал начисто. Овсянникову предписывалось усилить надзор на границе, увеличить число конных разъездов, проверить береговые стоянки и скрытые протоки.
Петр Петрович поставил подпись и приложил печать.
— Доставите Овсянникову лично, пакет не вскрывать. Вам выделят двух лошадей, по приезду сдадите их в Лончаковскую конюшню.
Он перевел взгляд на Аркадия Игнатьевича.
— А вы?
— Я останусь в Козловской. Дождусь проходящего катера и все-таки доберусь до Турьего Рога.
На обратном пути к лазарету мы молчали. Солнце уже поднялось, по улицам двигались подводы, возле лавок начиналась торговая суета.
Пока ждали, один из казаков принес хлеб, холодное мясо и чай. Я поел, почти не замечая вкуса, и только тогда понял, насколько вымотался.
Балохин вышел через несколько часов. Рукава рубахи были закатаны, на переднике темнели пятна крови и карболового раствора. Выглядел доктор усталым.
Мы разом поднялись.
— Жить будет, — сказал он.
— Точно? — спросил Рыжий.
— В медицине ничего не бывает точно. Легкое повреждено, но сердце у него крепкое, дай Бог каждому. Ближайшие сутки будут тяжелыми. Постараемся не допустить осложнений.
— Пулю удалось достать. Ваш разрез пришлось немного расширить, — продолжил доктор, глядя на меня. — Через него поставили новый дренаж, а трубку опустили в бутыль с водой. Края раны обработали и частично сшили. Ввели камфору, дали обезболивающее. Теперь ему нужны покой и постоянное наблюдение.
У правления для нас уже подготовили транспорт. Дядька еще раз заставил повторить легенду и напомнил: никаких подробностей ни в дороге, ни в Лончаково.
Семен кивнул, а потом спросил:
— Аркадий Игнатьевич, вы как-то говорили, что за особо опасное поручение полагается дополнительная выплата.
Дядька медленно повернул к нему голову.
— Товарищ между жизнью и смертью лежит, а ты уже деньги считаешь?
— Так Ильке тоже доля положена. Ему сейчас лечение потребуется, потом еще восстанавливаться.
Аркадий Игнатьевич смягчился.
— Все будет, Семен. За такое дело вас без награды не оставим.
Он посмотрел на нас и добавил:
— Сработали вы смело, пожалуй, даже слишком отчаянно.
— У нас другого выхода не было, — сказал я.
— Знаю. Потому и не ругаю.
Дядька проводил нас до выезда из Козловской. Мы пустили меринов в намет.
До Лончаково добрались быстро. На въезде в карауле стоял Моренченко. Он уже открыл рот для очередной шутки, но разглядел наши лица, молча проверил бумаги и пропустил.