Бесстрастный тон матери и выпитый залпом бокал холодной воды приглушили резь в груди, и Маркус смог говорить.
— В завещании было что-то еще? — с затаенной надеждой спросил он. — Может, отец оставил мне письмо?
— Нет, писем не было… Но ты же знаешь, Луций всегда считал поступки действенней слов. И тем, что переписал поместье на тебя, он предельно ясно выразил чувства. — Лиа Одетта наконец посмотрела на Маркуса и после небольшой паузы мягко добавила: — Он очень любил тебя.
Замолчав, она заметила, что на границе сферы тишины стоит официант с тележкой, и кивнула ему, позволяя зайти.
Маркус безучастно смотрел на появляющиеся перед ним блюда. Он так надеялся получить от отца хотя бы несколько строк, но, наверное, мать права и поместье важнее тысячи слов. Наверное…
Когда официант ушел, лиа Одетта снова вернулась к финансовым вопросам:
— Так что, доходы с поместья идут тебе?
— Нет, — Маркус зашевелился, выныривая из печальных мыслей.
— Нет⁈ Неужели дэр Авитус и здесь перекрыл нам воздух?
— Да при чем тут он⁈ — Желание матери свалить все на деда порой доходило до абсурда. — Просто земли истощились и требуют вложений! Колодцы, дороги, несколько деревень переносить надо… Какая уж тут прибыль?
— Что ж, узнаю Луция. Вместо того, чтобы позаботится о своей семье и землях, твой отец… — она осеклась.
— Что мой отец?
Лиа Одетта замялась, но под вопрошающим взглядом Маркуса сдалась и неохотно сказала:
— Выяснилось, что Луций долгое время брал из семейного фонда большие суммы. Остатков не хватило даже на выплату штрафов, и теперь еще два года наши деньги будут отдавать каким-то стервятникам из Варна… Налетели, паразиты! Они и не зарабатывали столько никогда, а уж вой-то подняли!.. А твой дед помочь отказался, сказал, что не станет перераспределять доходы из-за нас и что мы должны справиться сами. Сами, представляешь⁈ Нет, мы, конечно, справимся, но нужно время… Знаешь, я уже месяц не была у целителя.
Мать снова оглянулась вокруг, и в глазах ее промелькнуло какое-то чужое затравленное выражение. Маркус поспешил ее успокоить:
— Ты замечательно выглядишь. Никто не даст тебе больше тридцати, да и то по манере держаться, а не по внешности.
— Спасибо, Маркус. — Лиа Одетта с улыбкой попробовала салат, но тут же недовольно отставила тарелку: — По-моему, овощи не свежие.
— Еще снег кругом, мама, овощи не могут быть свежими. И зачем ты так много заказала?
— Что, я не могу уже побаловать собственного сына? — лиа Одетта уязвленно поджала губы.
— Можешь, конечно. Но тогда не жалуйся, что тебе не хватает денег.
Мать сверкнула глазами, но промолчала. А когда он доел салат и приступил к мясу, сказала:
— Не хотелось бы, чтобы земли, в которые Луций столько вложил, опустели. Может, попробуешь написать деду, попросить прощения…
— И денег? — раскусил Маркус материнский маневр.
— И денег, — легко отозвалась та и, отправив в рот ложку супа, прислушалась к ощущениям: — Чего-то не хватает, тебе не кажется?
— Да, здесь не принято класть в еду много специй… Я не стану писать деду.
— Как хочешь, — с той же подозрительной легкостью вновь согласилась мать. — Но тогда женись.
Сочный кусок мяса застрял в горле, будто сухая деревяшка. С трудом протолкнув его, Маркус уставился на мать:
— Что⁈
Лиа Одетта безмятежно посмотрела в ответ:
— Сам подумай — женишься, станешь полноправным ван Сатором, и все проблемы испарятся.
— Но мне всего двадцать три!
— С половиной.
— Да хоть с тремя четвертями! Я пока не готов обременять себя женой.
— По-твоему, я для Луция была бременем? Нежеланной обузой, необходимой только для получения денег?
В голосе матери зазвенела обида, и Маркус смутился:
— Нет, конечно… Но можно же еще подождать.
— Несомненно! И свадьба может подождать, и я могу подождать… Подумаешь, через полтора года буду выглядеть на свой возраст, подумаешь, все отвернутся от нищей вдовы преступника…
— Отец — не преступник, — угрюмо возразил Маркус.
— Разумеется, нет. Но все его таковым считают. И продолжат считать, если я буду вести жизнь затворницы. Все решат, что я стыжусь показываться в обществе и лишь утвердятся в своем убеждении… Маркус, послушай, — мать пальцами прикоснулась к его до хруста сжатому кулаку. — Нам нельзя сейчас закрываться ото всех. Наоборот, надо устраивать приемы, надо блистать и улыбаться. Надо, чтобы все видели — мы по-прежнему ван Саторы! И то, что один из нас оступился, ничего не меняет. Понимаешь?
— Ты же сама недавно говорила, что он опозорил семью.
— Прости, мне не следовало… Я просто хотела побольнее уколоть дию Селену.
— Бабушка, вообще-то, потеряла сына.
— Не сердись, Маркус. У меня тоже горе, и иногда эмоции берут верх. Хочется, чтобы всем было так же больно, как мне.
Мать украдкой вытерла уголки глаз. Маркус мысленно согласился с ней: порой и ему хотелось, чтобы окружающие страдали.
Он потыкал вилкой в кусочки на тарелке. Мягкие, поджаристые, ароматные… Жаль, аппетита нет. Впрочем, ест же он похлебку в академии. Отвратительную, зато бесплатную.
А мать, похоже, вызвала его только ради разговора о деньгах. Не очень-то приятно, но хотя бы никакого нового несчастья.
— Я так понял, ты прибыла в Альтию утром? — нарушил он затянувшееся молчание. — Чем занималась до полудня?
— Прошлась по магазинам. — Лиа Одетта счастливо улыбнулась, и тут же, словно оправдываясь, пояснила: — Альтия же! Шерстяная ткань вдвое дешевле, чем в Сивилии.
Маркусу захотелось выругаться. Ну почему мать обожает эти дорогущие тряпки? Почему бы ей не быть помешанной на кактусах или кошках, как некоторые из ее подруг?
Чувствуя себя старым брюзгой, он все же не удержался и ворчливо заметил:
— Будь поэкономней, пожалуйста.
— Так я и экономлю! — по-детски удивилась мать. — Ты просто не знаешь, какие цены в столице!
Маркус медленно выдохнул и, чтобы не заскрипеть зубами и не сказать что-нибудь резкое, занял себя мясом.
Понаблюдав, как он ест, мать подвинула ему свою, нетронутую, тарелку и тихо заговорила:
— Я теперь почти не выхожу из дома. Многие знакомые отвернулись, а другие встречаются со мной только для того, чтобы выспросить о тебе и разнести сплетни дальше. Я, конечно, говорю, что здесь учиться ничуть не хуже, чем в столице… Глупо, да? Но если молчать, такого навыдумывают! Впрочем, и без того выдумывают… Маркус, тебе надо поторопиться с возвращением. Я понимаю, что встретят тебя не очень приветливо, но недоброжелатели были всегда, а настоящие друзья ни за что не отвернутся.
— У меня не осталось друзей.
— Не говори так! Я уверена, что многие поддерживают тебя. Просто они растерялись.
Маркус даже отвечать не стал и лишь скептически поднял бровь.
— Ой, да какая разница? — отмахнулась лиа Одетта. — Вызовешь особо недовольных на дуэль и победами докажешь свое право учиться в Сивильской академии.
Кое в чем мать была права: по возвращении предстоит множество дуэлей, но почему она решила, что он во всех победит? Лично он не был в этом уверен. Не потому, что сомневался в своих силах, просто знал уровень бывших однокурсников — в столичную академию слабаков не брали.
— А как же два месяца? Вы собирались решить вопрос с моим возвращением за два месяца. Что-то изменилось?
На лице матери мелькнула досада.
— Это твоя бабушка постаралась.
Маркус ждал пояснений, и лиа Одетта нехотя продолжила:
— Из-за последних событий она поссорилась со своей давней подругой, дией Аугустой ван Тусен. Да-да, с женой ректора, дэра Дариуса… Однако ради твоего будущего пошла на примирение и они достигли определенной договоренности. Если ты выполнишь одно условие, то можешь вернуться уже в течение нескольких дней. Само собой, ректор в курсе и не против.