Удивительным для меня не стало собственное отношение к предположенной версии. Ранее я бы назвал её сущим бредом, но после всего произошедшего бреда для меня не существовало вообще. После телефонного разговора с покойником, уничтожавшего за один вечер формировавшуюся долгие дни мою точку зрения, относительно недавних событий, даже в самом нелепом и необычном появился смысл.
Боже! Я ведь не уверен и в правоте своих действий. Должен ли я вмешиваться в размеренно текущий поток, тут же боясь нарушить его течение, когда сами родители Романа предпочли смириться с потерей сына. Ответом на этот вопрос стали раскрывшиеся двери лифта и видневшаяся из проёма дверь квартиры патологоанатома.
Несколько секунд я просто стоял, уставившись на неё, не в силах двинуться. Сердце глухими ударами отдавалось в ушах, руки тряслись, пот струился по лбу. «Нет, назад уже не уйти. Путь отрезан, а дорога тянется лишь вперёд». В подтверждении этому металлические двери вновь закрылись, и лифт, лязгнув, поспешно опустился вниз.
В это же время послышался щелчок отворяемого дверного замка. Ручка с потёртым металлическим покрытием повернулась вниз, уходящая защёлка издала характерный звук, и дверь распахнулась.
«Вот оно, неминуемое – то, ради чего я здесь».
В образовавшемся дверном проёме возникла прямая фигура Зубцина. По его лицу я понял, что мой визит стал для него неожиданностью. Взглянув на меня, патологоанатом невольно вздрогнул. Глаза на мгновение расширились, потеряв строгое выражение, рот чуть приоткрылся, а по лбу протянулось несколько морщинистых полосок. Даже привезенный в ужасном состоянии труп не оказывал на него такого эффекта.
– А, это вы, – произнёс он. Я заметил, как сильно сжалась его левая рука, держащая ручку кожаного портфеля. – Вы меня слегка испугали.
Зубцин попытался вернуть своему лицу привычное выражение угрюмости, что никак не получалось сделать. Пристальный взгляд же, обычно проедающий собеседника насквозь и заставляющий его чувствовать себя в чём-то виноватым, направился в сторону.
– Что вы тут делаете? – сипло спросил он, сглотнув слюну.
– Разве это не очевидно? – ответил я, нахмурившись. Мне не хотелось начинать диалог с формальностей, потому вся моя надежда пала на патологоанатома, но тот похоже не желал идти мне навстречу.
Зубцин мельком взглянул на меня.
– Очевидно?! Я что, по-вашему, всеведущий? – он поправил сползшие на кончик носа очки. – Да и вообще – у меня нет времени на пустую болтовню.
Он попытался обойти меня слева, но я тут же преградил ему путь. Патологоанатом злобно посмотрел на меня, а затем решил снова попытаться уйти от меня справа, однако из этого ничего не вышло.
– ДА ЧТО ВЫ ВООБЩЕ ТВОРИТЕ?! – взревел Зубцин, оплевав моё лицо слюной.
– Не стройте из себя дурака, Григорий Анатольевич, – моё терпение стало угасать от проявленных попыток патологоанатома показать себя с непричастной стороны. Он ведь знал обо всём с самого начала, с того момента, как встретил меня за раскрывшейся дверью, но некий барьер, помешавший ему поведать представителям СМИ правду, заставляет его уклоняться всяческими способами и от меня. – Вы и сами всё прекрасно знаете.
С лица Зубцина исчезла последняя краска, челюсть отвисла в очередном безмолвном оправдании.
– Вы правы, – наконец-то произнёс он после недолгой молчаливой паузы, опустив голову. – Следовало с самого начала обо всём вам признаться, а не брать на себя роль невинной овечки.
Хоть я и знал, что в смерти друга не всё так чисто, как ранее мною предполагалось, слова Зубцина заставили напрячься. Под предлогом признания патологоанатом явно имел в виду неназваные результаты вскрытия тела Романа, но сам факт того, что вот-вот эту тайну суждено узнать и мне, пугал. Каким образом смерть настигла Романа Ильжевского, если в момент его обнаружения на трупе мы не застали ни одного физического повреждения? Ни капель крови на одежде, ни синяков на шее, свидетельствовавших об удушении. Разве что…