— Ваше местоположение определено. Вызов экстренный? Высылать медицинскую бригаду?
— Нет, уже не экстренный. Вынужден сообщить о смерти моей гостьи. Она сгорела очень быстро, подозреваю, что это лихорадка илиридия.
— Вы медицинский работник?
Я натужно вздохнул и произнес:
— Говорит профессор Иван Корсаков.
На том конце запнулись на полуслове. Затем быстро затараторили:
— Иван Павлович, это такая честь для меня. На последнем курсе мы разбирали ваши опыты с аккумуляцией энергии сарафов. Уникальные… простите, простите меня… ваша гостья. Скажите, пожалуйста, род деятельности вашей гостьи…
— Смежный с моим, — перебил я, — скорее всего, она контактировала с опасными образцами, когда проводила опыты. Я точно не в курсе, она не успела рассказать. Когда она приехала, то уже плохо выглядела.
Тело Софии забрали через час. Поверхностный скриннинг подтвердил лихорадку илиридия, поэтому вскрытие не делали. Правилами предписано, что в течение суток тело, пораженное подобным вирусом, необходимо кремировать. Софию кремировали в течение получаса — всё-таки моё имя ещё что-то да значило. Удостоверившись, что всё завершено, я поспешил убраться из медсектора, чтобы не столкнуться с родственниками Софии, которым уже сообщили о несчастном случае.
Когда я вернулся, то очень удивился тишине. Я рассчитывал, что меня встретит заливистый младенческий плач, но вместо этого ничего. Тихо, как будто никого и не было. Я молнией взлетел на второй этаж. И только удостоверившись, что он на месте, я вздохнул с облегчением. Он выпростался из пеленки и лежал, покряхтывая. Глаза его по-прежнему ходили ходуном, будто он что-то мог разглядеть. Я подошёл к нему, закутал в смятую пелёнку и прижал к груди. Удивительно, но тёпленький комочек, самое дорогое, что у меня оставалось на свете, и сейчас не разрыдался.
Это был чудо-ребенок. Он никогда не плакал, мог покапризничать, когда был голоден, но по большей части вел себя спокойно. Лежал на спине, задрав ноги к потолку, и все шарил глазами вокруг, будто впитывал всё, что видел. Готов поклясться, пару раз ловил себя на мысли, что у мальца слишком осознанный взгляд для его возраста. Но затем он дёргался, бил по воздуху сжатыми кулачками, пускал пузыри, и впечатление размывалось. Внешне Адриан пошёл в мать. Даже не знаю, что он взял от Димы, разве что упрямый, твёрдый подбородок, да и то смотря с какого ракурса посмотреть. Наверно, Димкины мозги были. Я помню сына в его возрасте, такой же смышленый, хотя Адриан в чём-то даже перещеголял отца: всё раньше — и первые шаги, и первое слово.
Корсаков опустил голову, разглядывая затёртые узоры на деревянном полу гостиной. Он водил зрачками, обрисовывая взглядом завитушки, вычерченные на паркете. Вспоминал. Улыбался. Воспоминания были приятными. Макс не торопил его. Он неожиданно легко прочувствовал состояние Корсакова. Молчала и Лира. Тилль, затаивший дыхание, казалось, вообще превратился в бесплотную тень. Гораздо живее и полнее их четверых живых были воспоминания старика, заполонившие комнату. Макс живо представил измученную сестру, лежащую на диване под тёплым пледом и смотрящую в окно, затем он увидел ползающего младенца, на которого не мог надышаться уставший, но счастливый Корсаков. И этот младенец — его племянник. Оказывается, у Макса была семья.
— Где сейчас мальчик? — подавшись вперёд, спросил он.
Корсаков оторвался от созерцания напольных узоров и посмотрел на Макса таким взглядом, будто не сразу сообразил, о чем речь.
— Адриан? Он со своей группой в Европе, они на лыжах катаются. Каникулы, — пояснил Корсаков. — Хотите увидеть его?
В голосе профессора появились напряжение и какая-то задавленность. Макс всё понял: старик боялся, что Макс заберёт у него внука. А ведь он имел на то полное право. За две минуты самый простой скриннинг подтвердит кровное родство Макса и Адриана. И они окажутся в равных правах — дед и дядя.