«Я выживу», — мысль билась в его сознании, как молот, ударяющий в треснувший колокол, заглушая гул в ушах. Он стиснул зубы, челюсть болела но осталась целой, сжавши кулак — пальцы дрожали, но подчинялись, цепляясь за остатки воли. Ещё есть силы сопротивляться. Ещё поборемся.
— Дед... — попытка крика утонула в приступе кашля, вырвавшегося из горла слабым хрипом. Артём приподнялся на локоть, морщась от вспышки боли, пронзившей бок, и обвёл взглядом комнату. Тусклый свет лампочки выхватывал из мрака серые стены. Николай сидел у двери, опираясь спиной о бетон. Его ноги безвольно раскинулись, голова запрокинута, а лицо… лицо напоминало ребёнка, у которого что-то отняли : губы сжаты в тонкую линию, глаза — два колодца невыразимой тоски. Даже в таком положении его скорбь резала взгляд. Но грудь старика вздымалась — медленно, рвано, но всё же вздымалась. Живой.
Артём, цепляясь за стену, с трудом поднялся на ноги. Голова гудела, корпус ныл, словно после мясорубки, но руки и ноги, к счастью, слушались. Каждый шаг отдавался сбитым дыханием, будто лёгкие сжимал невидимый кулак.
— Эй, Николай… Ты как?
Старик закашлялся, сплюнул сгусток кровавой слюны и медленно повернул голову. Его лицо, покрытое багровыми синяками, всё ещё хранило следы былой крепости, но глаза выдавали боль — не только телесную. Что-то грызло его изнутри.
— Бывало и хуже, — прохрипел он, голос дрожал, как треснувшее стекло. — По сравнению с тобой мои царапины — детский сад. Ты-то как? Тебе досталось куда сильнее.
Артём попытался улыбнуться, но треснувшая губа тут же отозвалась , и капля крови поползла по подбородку.
— Да уж, весёлые ребята. Особенно тот, резиновый. Ему бы в цирке жонглировать, а не деда по стенам швырять.
Николай издал звук — то ли смешок, то ли стон, — и его взгляд на миг потеплел, но тут же вновь утонул в тени.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов