— Барон не стал бы этого делать без моего участия, — Филипп Евгеньевич встал. — Покажите завещание.
— Вот, держите, — Олег Исаакович достал из ящика папку.
Базилевский взял её и открыл. На ходу читая завещание, вернулся за стол.
— Подделка, — хмыкнул он.
— Я бы попросил, Филипп Евгеньевич, — нахмурился директор. — В моём ведомстве не занимаются фальсификацией документов.
— Я же не сказал, что это вы его подделали, — как ни в чём не бывало ответил юрист. — Должно быть, досадная ошибка, невнимательность младших сотрудников… Один момент.
Он положил открытую папку на стол, при этом повернув её ко мне так, чтобы я мог прочитать. А сам полез искать что-то в портфеле.
Завещание было напечатано на пишущей машинке, что уже было подозрительно — ведь так не надо было даже подделывать почерк. Говорилось, что отец передаёт свой титул моему младшему брату Михаилу. Внизу стояли размашистая подпись и печать.
— Как видите, Александр Петрович назвал Михаила своим наследником, — сказал Наумов. — Однако он находится в плену, не хочет принимать титул и при этом отказывается писать отречение. Положение, можно сказать, безвыходное — без официального отречения вы не можете переступить через брата.
Я ничего не стал отвечать, решив дождаться, что же мой юрист достанет из портфеля.
— Вот это — якобы оттиск баронского перстня, — Базилевский указал на печать. — Однако после начала войны Александр Петрович перестал его носить и спрятал в неизвестном месте.
Базилевский коротко взглянул на меня, и я тут же понял, что он имеет в виду. Вполне вероятно, перстень хранился в той самой банковской ячейке, к которой я смогу получить доступ после оформления титула.
— Вместо этого барон носил другую печатку, лишённую магии. Она была на нём в момент гибели, — сказал Филипп Евгеньевич, намекая на то, что завещание подделали, сняв кольцо с мёртвой руки. После этого он достал из портфеля бумагу и положил рядом с завещанием. — Вот, взгляните.
На документе были образцы подписей и оттиски личных печатей всех членов рода, и моей в том числе. Кроме этого, здесь были подписи самого Базилевского, покойного воеводы и других значимых служителей рода.
Рядом с именем моего отца стояло две печати. Одна — баронская, и другая — личная. Для подписи настолько важных документов, как завещание, полагалось использовать печать барона.
— Сравните, — сказал Филипп Евгеньевич. — Здесь использована личная печатка.
Лапшин приподнялся на стуле, как будто мог со своего места что-нибудь разглядеть. Яков Николаевич внимательно стрелял глазами то в завещание, то в документ с образцами. Отличия были видны сразу — но директор, видимо, просто тянул время, обдумывая дальнейшие действия.
— Таким образом, завещание недействительно, и статья тридцать четыре Свода законов о наследовании неприменима, — поставил точку Базилевский.
— Я поражён, — произнёс Наумов. — Выходит, это и правда подделка! Как подобное могло случиться?
— Вам виднее, как директору, — сказал я.
— Уж будьте уверены, Владимир Александрович, я с этим разберусь! — прогудел Наумов, опалив Олега Исааковича взглядом.
Тот поспешил спрятать глаза, снова вернувшись к изучению наших бумаг.
В дверь раздался осторожный стук, и вошла секретарша с подносом.
— Чай, господа, — проворковала она.
Бесшумно расставив посуду, она наполнила чашки и с поклоном удалилась. Я взял чашку и втянул аромат. Запах белого чая был очень тонким и со сладкими нотками. Вкус оказался нежным и освежающим, с оттенками мёда и дыни. Всё это казалось мне очень знакомым — тело помнило шесть лет жизни в Тибете, не иначе.
— Китайцы знают толк в чае, — сказал я.
— В Тибете тоже пьют китайский чай? — поинтересовался Яков Николаевич. — Я думал, их культура отличается.
— Чаще они предпочитают свой напиток. Варят чай в молоке яка, сбивают его с маслом и солью. Очень питательная вещь, — медленно объяснил я, пока в памяти всплывали нужные детали. — Но обычный чай тоже пьют.
— Чай на молоке, как у степняков? — хмыкнул Наумов. — Никогда не понимал этого сочетания.
Сделав пару глотков, он поставил чашку на стол и сцепил руки в замок.
— Что ж, господа, — сказал он. — Я рад, что мы всё прояснили. С точки зрения закона, кажется, нет никаких препятствий. Мне жаль, что был вынужден ввести вас в заблуждение.
— С нашими документами всё в порядке, не так ли? — спросил я, взглянув на Лапшина.
— Да, к с-счастью, — протянул он. Возможно, он хотел сказать «к сожалению», но вовремя поправился.