Тот, на кого я действительно должна направить всю свою злобу, – человек, который из частного происшествия между мной и Воном раздул полномасштабный скандал. Человек, создавший блог. Человек, который выложил мою фотографию. Это был холодный расчет и ужасный поступок. Вот это было совершено со злым умыслом.
Я должна разоблачить его.
11:45
Когда я выхожу из кабинета биологии после крайне травмирующего препарирования сердца свиньи, то вижу ту, кого совершенно не ожидала увидеть в школе: Бэтти.
Она выходит из кабинета директора и выглядит взбешенной. Директор, суровый парень с большими седыми усами, подходит к ней пожать руку, но она игнорирует его и устремляется прочь. Она чуть не сбивает с ног стайку девушек, сбившихся у фонтана как гусыни-разини [Зацени эту аллитерацию. Если вдруг случилось невероятное – и ты изучаешь эту книгу на уроке литературы, то, пожалуйста, не стесняйся указать среди моих качеств отличное владение литературными приемами. Но, скажу по секрету, это просто счастливая случайность, только учителю об этом не говори.]
Наконец Бэтти замечает, что я смотрю на нее, и бросается ко мне с безумным блеском в глазах.
– Иззи! Дорогая внученька! Почему ты мне не сказала, что ваш директор – кретин с самым отвратительным в мире запахом изо рта?
Она говорит так громко, что ее слышат все в радиусе пятидесяти километров, но в данный момент меня это мало заботит. Моя репутация и так уже валяется в канаве, и это чудовищное преуменьшение, поэтому ей никак не повредит моя бабушка в образе обезумевшей психопатки.
– Бэтти-О. Позволь спросить, что ты здесь делаешь? – Я натягиваю на лицо напряженную улыбку.
– Ну, Из-спиногрыз, я…
– Веселенькое прозвище ты придумала.
– Спасибо. Так вот. Я решила поговорить с директором школы о том, что он даже не пытается отыскать создателя блога «Шлюха мирового класса», и о его наплевательском отношении к тому, как обращаются с тобой в этом богом забытом святилище гоблинов-идиотов.
Вокруг собралась небольшая толпа, чтобы послушать наш разговор, а с ними и мистер Вонг. Со стороны кажется, будто он вышел из класса, чтобы получше рассмотреть разыгрываемое представление: сумасшедшая бабулька пошла вразнос в так называемом святилище гоблинов-идиотов. Но я знаю правду. Скорее всего, он хочет убедиться в том, что я не донесла на него. Что это драматическое представление никак с ним не связано.
– Ну и? Что он сказал?
Лицо Бэтти становится цвета свеклы.
– Забавно, что ты спросила! Он сказал, что по поводу блога проводится расследование, но у школы ограниченные ресурсы, и случаи самопиара у них не в приоритете.
Что за хрень?
– Самопиара?! Кто-то залез в мой телефон! Это перекладывание вины за насилие на жертву! К тому же порноместь – это не игрушки. Как минимум в тринадцати штатах за это и посадить могут.
– Так я ему и сказала, Из-спиногрыз, но гоблин-идиот ответил мне на это парой ханжеских замечаний о самоуважении. А еще сказал, что в нашем штате выкладывание интимных фотографий других людей не преступление, в отличие от секса в публичных местах. И нам стоит еще быть благодарными, что никто не выдвинул обвинения.
– Это произошло на частной территории.
– Знаю, знаю. Но он, кажется, думает, что мне стоит, цитирую, «залечь на дно, чтобы ситуация не стала еще хуже, чем сейчас».
Я выдыхаю, надувая щеки.
– Черт побери.
– Да, действительно, черт побери.
После того как Бэтти прощается со мной, столпившиеся вокруг нас ученики шепчутся и не спешат расходиться. Я очень надеюсь, что мои слова об обвинении жертвы услышаны ими, хотя бы некоторыми.
Залезли в мой телефон. Вторглись в мое личное пространство. Мою интимную жизнь выставили на обозрение всей страны. Мне надоело винить себя в этом.
Когда Бэтти уходит, я иду в рощицу. Единственное место на школьном дворе, где я могу передохнуть. А мне отчаянно хочется скрыться от глаз, следящих за мной, взглядов, которые не отрываются от меня ни на секунду. Я от этого задыхаюсь.
Но когда я добираюсь до поляны, обнаруживаю там Дэнни. Он сидит на земле, прислонившись спиной к дереву, на которое опиралась я, когда мы с ним ругались несколько недель назад после нашего случайного поцелуя.
Его лицо спрятано в руках, а тощие плечи вздрагивают. Он… плачет? В последний раз я видела, как он плакал, когда нам было по двенадцать лет.