– Мне нужна пятерка, Пикантный.
Пикантный Парень, со своей стороны, чему я был рад, усвоил главное правило одалживания – говорить «да» или «нет» сразу же: если ты будешь долго думать, тебя возненавидят в случае отказа, и не будут благодарны, если ты согласишься. Он вытащил бумажку, сказал «Когда угодно», и сменил тему разговора. Кстати, в этом случае мы оба знали, что это был подарок, потому что в его Золушкины дни я довольно часто давал Пикантному Парню деньги на сигареты, а так как шиллинг в те времена значил для него, как фунт сейчас, это было просто уплатой долгов. И я могу добавить, – раз уж мы остановились на этой теме, – что если вы оказались в позиции дающего в долг, два типа людей, которых вам нужно опасаться – это не, как вы ожидаете, добрые старые друзья по детству с аллеи Парадизо, а любые новые знакомые (ибо берущие взаймы тянутся к новым людям) или те, кому вы только что сделали услугу (потому что берущие взаймы считают, что там, где растет кукуруза, должен расти и сахарный тростник).
– Э? – сказал я Пикантному П., ибо из-за этих медитаций я не уследил за нитью разговора.
– Я сказал, что Дидо жаждет крови этой ночью. Она воткнула иглу в Вендиса, ибо он больше не покупает рекламного пространства в ее рыбной газетенке, и она теряет свое место на развороте.
– Плохо, – сказал я, уставившись на чувака, о котором шла речь, того самого, что я встретил у двери. Он стоял под аркой, накрывавшей аллею, освещенную скрытыми лампами, так что там было лишь отражение света, и книгу там читать было невозможно, если предположить, что ты хотел ее там читать.
– Чем он занимается, этот Вендис? – спросил я Пикантного Парня. – И это имя дали ему при рождении?
Пикантный Парень сказал, что да, это его собственное имя, и что работа фирмы «Вендис и Партнеры» где-то на лесах одного из тех рекламных агентств, захвативших Мэйфер, превратив его в дорогостоящую берлогу.
– И почему же «Партнеры»-сводники забрали заказы из ежедневной туалетной бумажки Дидо? – спросил я у Пикантного Парня.
– Возможно, из-за падения Дидо, или из-за падения газеты, а может быть, из-за того, что все в наше время попадает в жирные лапы королей джинглов.
– Интересно, почему Дидо не устроит быструю рокировку и не приземлится на какого-нибудь теле-магната?
– А разве она смогла бы? Разве может журналист заниматься чем-то другим?
– Я понимаю, о чем ты.
Пришло время немного польстить маленькому Моцарту.
– Я слышал вчера вечером одну из твоих арий, – сказал я ему. – Разделенные Сепаратисты, если я правильно запомнил. Очень мило.
– Кто из мальчиков-рабов пел ее? Успешный Вандал? Безвольный Лесли? Изголодавшийся По Насилию?
– Нет, нет… по-моему, это был Гранит в Мягких Носках…
– А, этот. Паренек из Дэгенхэма. Он самый новый.
– Он так и звучал. Но мне понравился текст песни и ритм.
Пикантный Парень стрельнул в меня парой натренированных в Пекхэме глаз.
– Да? – сказал он.
– Я точно говорю, мужик. Без всякой лести.
– Комплимент принят.
Я видел, что кот был доволен.
– Ты слышал, мне дали мой первый Золотой Диск? – спросил он настороженно.
– О, я восхищен. За Когда Я Умру, Меня не Станет, не так ли? Миллион пластинок, Господи – только подумать!
Как бы испортить удовольствие Отсеянного?
– Как долго все это продлится, на твой взгляд? – спросил я у него.
– Кто знает, приятель! Два года назад я рассчитывал на один год. А они все идут и идут – исполнители, и, что самое главное, спонсоры.
– Все еще сплошные мальчики-певцы? Грудастых соловьих не видать?
– Мы пробовали парочку, но детки плевать хотели. Пока что им подавай только мужской пол.
– А все эти мальчики из Дэгенхэма, Хокстона, откуда бы то ни было. Ты специально учишь их петь по-Американски?
– Нет, они все схватывают на лету – когда поют, ноты у них глубоко в носу…. Хотя когда они начинают говорить, даже посреди выступления, – все тот же Дэгенхэм.
– Странная игра, не правда ли?
– Странная! Дитя, я скажу тебе вот что – она жуткая!
Знаете, когда что-то портится, начинает принимать дурные обороты, все замечают это гораздо раньше, до того, как прекратят делать то, что они делали – пить, танцевать, говорить и т. д. – что в данный момент и происходило, ибо развивалась склока между нашей хозяйкой и чуваком из «Партнерс». Вскоре мы все превратились в зрителей шоу гладиаторов, ибо никто не может устоять пред подслушиванием горячей беседы по телефону.
Они начали приглушенно, играя в ту английскую игру, которой учат в Оксфорде или Кембридже, короче говоря, в одном из этих летних лагерей для педиков, и в момент, когда я подключился, Дидо говорила:
– Я не сказала «у блюда», я сказала «ублюдок».
– Меня не беспокоит твое произношение, Дидо, – сказал кот с авторскими правами, – меня волнует то, что ты имела в виду.
– Хорошо, я беру назад свои слова, – ответила Дидо, – и скажу, что ты просто шлюха.
– Знаешь, дорогуша, честно говоря, я не считаю, что я – женщина. Кстати, я даже не раз доказывал тебе обратное…
– Всего лишь навсего, Вендис, всего-навсего, – сказала она.
И так далее, гость и хозяйка, оба очень спокойные, говорили, что ужасало больше всего, безо всяких эмоций – и друзья, стоят, смотрят, слушают с такими ухмылками, словно толпа в муниципальных банях глазеет на драку за приз. Где-то в глубине души я, наверное, жеманный, ибо такие вещи меня просто шокируют, не ссоры и драки, естественно, а это методичное пускание крови. И, наверное, я сноб, потому что действительно считаю, что когда образованный английский голос принимает стервозные интонации, звучит это довольно неприятно, а, кроме того, чертовски глупо и надоедливо. Поэтому я почувствовал сильное облегчение, когда в самый разгар всего этого вошел жених Хенли с моей Сюз.
Когда это произошло, я находился рядом со стереосистемой, поэтому я поставил Бэйси, сделав звук погромче и, отвесив низкий поклон Хенли, схватил девчонку. Среди множества тех штучек, что Сюз набралась от Пиков, выделяется умение танцевать как ангел и наслаждаться этим. Да я и сам, быть может, небезупречно, но натренировался на твердых полах клубов и ресторанов и ночами на частных квартирах, кроме того, мы прекрасно знали все движения друг друга от начала до конца – и от конца до начала. Так что, не медля ни секунды, мы переплелись, будто пара ростков, соединенных невидимой упругой проволокой, пока, наконец, не достигли самого великолепного момента в танце, такие моменты случаются не слишком часто, только когда вы немного рисуетесь перед толпой. То есть танец сам начинает это делать, вы уже толком не понимаете, что к чему, просто стараетесь шевельнуть нужной конечностью тела, и весь ваш чертов мозг, секс и личность становятся этим танцем, они и есть этот танец – это божественно!
В ту же секунду, когда мы вошли в этот электрический клинч, я спросил:
– Где ты ужинала? Он сводил тебя в какое-нибудь милое местечко?
А она сказала:
– Ах, он!
Боже! Можете этому поверить? Она именно так и сказала! Итак, когда мы были вновь на секунду близки, и Каунт чудесно звучал у нас в ушах, и вся эта тусовка Ламент, окружавшая нас, удалилась миль на тридцать, я прокричал ей "Неужели ты создана для него? На самом деле, для него? " И Сюзетт сказала "Нет, для тебя! Но я выйду замуж за него! " И в этот момент музыка остановилась, потому что пластинку я поставил с середины от волнения.
Так что я пожелал всем спокойной ночи, приятных сновидений, поблагодарил за гостеприимство и вышел из дома в лондонский восход. Это и был восход, честно говоря, он уже наступил; или, вернее, тот самый момент, когда ночь борется с днем, но у тебя нет ни малейшего сомнения в том, кто одержит триумф. Проезжавший мимо кэб вежливо притормозил, но я не хотел тратить пятерку Пикантного Парня, а также хотел прокрутить в своей голове слова Сюз около 10 000 раз, поэтому я пошел пешком через весь город к себе домой, в Неаполь.