– О, здорово, пассат, – сказал я ему, – откуда тебя принесло?
– Пойдем, выпьем? – спросил у меня парень из «Партнерс», бесшумно открывая свою дверь.
Я положил на нее свою руку.
– Ты не извинился, – сказал я – за попытку лишить меня жизни.
– Запрыгивай. Мы просим прощения, – сказал чувак, сидевший рядом с ним.
Я быстро подумал, о, ладно, моя Веспа позаботится о себе сама, а этот В. Партнерс, быть может, пригодится мне для моей выставки, так что я влез на заднее сиденье, откуда открывался великолепный вид на негнущиеся белые воротнички, шеи, вымытые в Турецких банях, и совершенно немодные прически, сделанные на Джермин стрит. Вендис повернул ко мне голову и сказал:
– Это – Эмберли Дроув.
– Не поворачивай так, Вендис! – воскликнул я. – Как поживаете, М-р Дроув?
– Ты нервничаешь? – сказал чувак из Партнерс.
– Всегда, когда не я за рулем.
– Тогда ты, должно быть, очень часто нервничаешь, – сказал мой коллега-пассажир громким «дружелюбным» голосом, угостив меня собачьей ухмылкой. – Лондонские трассы, – продолжил он, – превращаются в настоящее безумие.
– Когда-нибудь они просто будут захвачены, – сказал я ему. – Они просто будут забиты, и вам придется идти пешком.
– Я вижу, ты оптимист, – сказал он.
– Еще какой, – ответил я.
Вы понимаете, что наладить контакты с этим Эмберли Дроувом у меня не получилось. Сразу было видно, что судьба отметила его как одного из тех английских типов, которых вы обходите кругом радиусом в пять миль, не потому, что они опасны, нет, а потому что эти квадратные регбисты такие мальчишеские. В их тупых головах и чувствительных кулаках кроется тоска по счастливым прошедшим денькам, когда они били по голове младших в школе, и стремление к будущему, когда они надеются бить по головам кого-нибудь в колониях, если, конечно, те будут достаточно маленькими и беззащитными, чтобы не дать сдачи.
– Эмберли, – сказал мне М-р П., – очень волнуют насущные вопросы. Он – автор передовиц.
– Неужели? – сказал я. – Я всегда хотел знать, как они выглядят. Вас не волнует, что никто не читает вашу чушь?
– О, читают.
– Кто?
– Члены парламента… зарубежная пресса… люди в Сити…
– Да, но я имею в виду кого-нибудь настоящего?
Вендис рассмеялся.
– Знаешь, Эмберли, – сказал он, – кажется, этот юный парень кое-что соображает.
Эмберли выдал смешок, вызывавший мурашки.
– Передовицы направлены на более интеллигентные слои общества, – какими бы малочисленными они ни были.
– Вы хотите сказать, что я болван?
– Я хочу сказать, что ты ведешь себя, как болван.
Мы остановились возле одного из зданий на Пэлл Мэлл, похожее на заброшенную ночлежку Армии Спасения, и Эмберли Дроув вылез, долго говорил о чем-то с Вендисом через окно, потом сказал мне «Молодой человек, я содрогаюсь при мысли, что будущее нашей страны находится в ваших руках», и не дожидаясь ответа (а его бы и не последовало), поднялся по лестнице, одним шагом перемахивая три ступеньки, и исчез в своем центре.
Я перелез на переднее место рядом с Вендисом.
– Он слишком молод, чтобы так себя вести, – сказал я. – Ему надо подождать, пока он не станет более пожилым.
Вендис улыбнулся и сказал мне:
– Я думал, он тебе понравится.
Я хотел было поднять тему фотографии, но дело в том, что мне показалось, что В. Партнерс был слишком парализовывающим. Он был так спокоен, вежлив и саркастичен, что складывалось впечатление, что он просто ни во что не верил – вообще ни во что – так что все, что я нашел сказать, через какое-то время, было:
– Скажи мне, М-р Партнерс, для чего нужна реклама? Вернее, для чего она нужна?
– Это, – сказал он тут же, – вопрос, на который мы должны отвечать без промедления.
Теперь мы остановились возле классифицированного здания в районе Мэйфер, и он сказал мне:
– Я должен забрать кое-какие бумаги. Хочешь заглянуть?
Я могу описать атмосферу этого притона, сказав вам, что он был похож на очень дорогой склеп. Конечно же, все сотрудники уже ушли, и свет везде был тусклым, что делало все это немного потусторонним. Это действительно было похоже на склеп или надгробие, на нечто большое, сделанное людьми, чтобы доказать что-то, во что они не верят, но очень хотят. Офис Вендиса находился на втором этаже, исполненный в белых, золотых и розовато-лиловых тонах. Бумаги лежали на столе в цветных папках, и я спросил, что в них содержится.
– Это для Рождества, – сказал он мне.
– Я не врубаюсь.
Он взял одну папку.
– Здесь описан продукт, – сказал он, – который, как мы надеемся, заполнитприлавки под Рождество.
– Но сейчас июль.
– Мы должны планировать все загодя, не так ли?
Сознаюсь, я содрогнулся. Не от его идеи вложения денег в Рождество, потому что этим занимаются все, а от самой идеи праздников, возвращающихся снова и снова, словно ежегодный кошмар. Счастливое Рождество всегда вселяет в меня ужас, ибо ты не можешь зайти к друзьям, так как все крепко заперлись в своих собственных крепостях. Это можно учуять уже, когда листья покрываются золотом, потом начинают приходить эти поганые открытки, и все собирают их, словно трофеи, чтобы показать, как много у них приятелей, и весь этот ужас достигает апогея в тот самый момент, около трех часов пополудни в этот священный день, когда Королева выступает перед покорной нацией. Это дни мира на земле и доброй воли среди людей, никто во всем Королевстве не думает о тех снаружи, кроме кошек за дверью, каждый спокойно смотрит сны о самом себе и тянется за Алка-Зельтцером. В течение двух или трех дней, и это правда, англичане пользуются теми улицами, где больше ни разу не посмеют появиться до конца этого долгого года, потому что по улицам мы должны мчаться в спешке, а не стоять на них. Студенты распевают ужасные рождественские гимны для крестьян на железнодорожных станциях и в вагонах, чтобы показать, что этот праздник – милосердный, и разрешен всем, а не только богеме. И когда все это заканчивается, люди ведут себя так, будто всю нацию постигло смертельное горе, – то есть они ошеломлены, мигают так, как если бы были все это время погребены, и медленно возвращаются к жизни.
– Ты выглядишь задумчивым, – сказал этот чувак Партнерс.
– Конечно! Сама мысль о планировании всего этого в середине июля! Мне действительно жаль вас.
– Спасибо, – сказал он мне.
Потом я быстро взял себя в руки и, удобно усевшись на треснувшую софу, обтянутую белой кожей, – дабы он не смог меня вышвырнуть до того, как я закончу, – я рассказал ему о планах своей выставки и спросил, чем он может помочь. Он не рассмеялся, что уже говорило о многом, и сказал:
– Я не видел ни одной твоей фотографии.
– У Дидо есть некоторые…
– Ах, те. Да. Но есть ли у тебя что-либо более подходящее для экспонирования?
Я вытащил папку из своего внутреннего кармана, ее я ношу с собой как раз для таких случаев, и дал ему. Он внимательно просмотрел их против света и сказал:
– Они не коммерческие.
– Конечно, нет! – воскликнул я. – В этом весь смысл,
– Их нужно показать кое-кому, – продолжил он. – Но они хорошие.
Он положил их на стол, посмотрел на меня с «милой» улыбкой (я мог бы ему вмазать), и сказал:
– Я очень занятой человек. Почему я должен делать что-то для тебя?
Я поднялся.
– Единственная возможная причина, – сказал я, глядя ему в глаза настолько хладнокровно, насколько я мог, – это твое собственное желание.
– Очень хорошо, – сказал он. – Я займусь этим.
Я пожал его руку.
– Ты – милый кот, – сказал я ему.
– Вот здесь, боюсь, – сказал он мне, – ты очень сильно ошибаешься. Выпьем чего-нибудь?