– Я не знаю. Потому что когда он сказал это, он также вытащил нож и предложил им подойти.
– А они?
– Нет, они не подошли. Но в этот раз их было всего восемь или девять.
В глазах Клевого появился взгляд, каким он, должно быть, смотрел на этих Тедов.
– Не смотри на меня так, мужик, – взмолился я. – Я же на твоей стороне.
– Да?
– Да.
– Очень мило с твоей стороны, – сказал Клевый, но я видел, что он так не думал или не верил мне.
Я выключил MJQ.
– Ну, и что же произойдет дальше? – спросил я его.
– Я не знаю, парень. Я хотел бы тебе сказать, но не знаю. А знаю я вот что. До сих пор белые Теды воевали друг против друга, все эти детские банды. Если они примутся за цветных, на с здесь всего несколько тысяч, но я не думаю, что ты увидишь среди нас трусов.
Я не мог вынести этот кошмар. Я воскликнул:
– Клевый, это же Лондон, а не какой-то провинциальный городишко на отшибе цивилизации! Это Лондон, мужик, столица, огромный великолепный город, где жили представители всех рас еще со времен древних римлян!
Клевый сказал:
– О, да, я верю тебе.
– Они никогда не допустят этого! – провозгласил я.
– Кто они?
– Взрослые! Мужчины! Женщины! Все авторитеты! Закон и порядок – одна из самых великих вещей в Англии!
На это Клевый не ответил. Я взял его за плечо.
– И, Клевый, – сказал я, – ты – один из нас. Ты не Пик, вообще-то…
Он убрал мою руку.
– Если начнутся какие-то неприятности, – сказал он, – я – Пик. И причина, по которой я им являюсь – меня никогда не спрашивали, мне никогда не отказывали ни в чем, всегда принимали меня – ты понимаешь? Даже если я наполовину белый! Но твои люди… нет. Часть меня, принадлежащая тебе, принадлежит и им тоже.
После того, как он сказал это, он вышел.
Так что после всего этого я провел ужасную ночь: иногда просыпался от болей и зуда, а красно-фиолетовое марево заполнило все в окно. Иногда мне снились эти сны, из которых ты ничего не помнишь, кроме того, что они ужасны. Или я лежал, размышляя, и не был уверен в том, я это или не я…. Но когда я проснулся, около полудня, я знал, что мне нужно сделать по крайней мере две вещи: номер один– позвонить Д-ру А. Р. Франклину, под предлогом проверки моих ран, а на самом деле для того, чтобы уладить все насчет этого рандеву с Папашей, и номер два – отыскать Уиза; потому что только он знал все про то, что рассказал мне Клевый, и только он мог сравниться по степени опасности, если бы захотел этого, с Дятлом или с кем угодно. А также я хотел вновь увидеть парня.
Когда я вышел на улицу в поисках телефонной будки, солнце было чем-то занято, и день выдался безветренный. Но то ли я действительно это чувствовал, то ли я был утомлен – в воздухе была какая-то тишина, с чем-то вроде движения: то есть будто воздух менялся не с помощью ветра, а сам по себе, туда, сюда, с небольшими паузами. Подивившись этому на ступеньках дома, я заскочил к Джилл на один миг спросить, знает ли она номер Уиза, потом проверил мусорные ящики в округе, посмотрел, там ли еще Эд (его уже не было), и отправился по улице в сторону телефонов-автоматов. Стекло в одной будке, а оно, видит Бог, крепче брони, было расколото, в другой же трубка была вырвана с корнем. Так что я вернулся к расколотой и позвонил на Харли-стрит.
Трубку подняла медсестра, она сказала, что помнит меня, спросила, как я себя чувствую, и объяснила, что Д-р Ф. в отпуске, в Риме, на конгрессе, но вернется через неделю, и поинтересовалась, позвоню ли я еще, и, кстати говоря, что вообще случилось? Моя голова ничего не соображала и была готова взорваться, так что я сказал "нет, ничего, привет доктору, счастья вам, благодарю, я перезвоню в другой раз. Потом я позвонил Уизу.
Надо сказать, что я побаивался этого звонка. Во-первых, понравится ли это Уизу? А во-вторых… я ведь никогда не звонил кому-либо, занимающимся таким делом, и мне было интересно, кто поднимет трубку? Парень? Девушка? Служанка? Один из клиентов? Так что пока шли гудки, я репетировал возможное начало разговора. Но я зря волновался, трубку взял Уиз, он сказал, что Большая Джилл предупредила его, что я буду звонить, и когда я смогу зайти? Он дал мне адрес, сказал позвонить в дверь с табличкой «Ветеринар» на самом верху. Так я и сделал.
Еще одним сюрпризом было то, что, кроме самого Уиза, там была его женщина, а я думал, что ее не будет видно, – я хочу сказать, что она не должна была принимать так по-светски, словно чья-то тетушка. Она показалась мне очень юной, и, как говорят, «респектабельной», в общем, если бы я увидел ее на панели (если допустить, что я бываю там), сомневаюсь, что я бы все понял. Единственное – она так смотрела на тебя, словно ты был неким возможным ценным продуктом – ну, там, бруском мыла, или куриными окорочками, или чем-нибудь вроде этого. Еще я предполагал, что застану здесь в самом разгаре различные виды оргий, – судьи и епископы веселятся на сластолюбивых диванах, – но на самом деле все выглядело вполне обычно, даже немного чопорно и утонченно.
Пока женщина Уиза готовила нам чай, я рассказал ему об Эде и Клевом и Дятле и обо всех Неаполитанских делах.
– Сдается мне, там что-то не так, – сказал я.
– А что ты хочешь от меня? – спросил Уиз не очень вежливо.
– Я не знаю, Уиз. Может, съездишь и глянешь?
– Почему, дружок? Моя профессия не позволяет мне вмешиваться во что-либо кроме своих собственных дел.
– Да, я полагаю, ты прав.
– О чем, вообще, ты беспокоишься? У тебя нет проблем с цветом кожи…
Я понял, что не смогу втолковать Уизу свои мысли. Вот он сидит, свернувшийся в клубок, словно гепард, одетый в уличные шмотки, стоящие дороже смокингов, улыбается, ухмыляется, и выглядит, блядь, таким довольным собой, осмелюсь я сказать.
– Просто, Уиз, – сказал я, делая последнюю попытку, – я подумал, что то, о чем я тебе рассказал, тоже вызовет у тебя отвращение.
– Ну, – сказал он, – кстати говоря, вызывает. Вызывает, парень, вызывает, – все эти лоховские делишки мне отвратительны: например, удары без предупреждения! Игры, в которые играют люди!
Я извинился за это и хотел сказать, что и сам он играл некоторое время, да и в данный момент играет, если уж на то пошло, но нельзя забывать, что Уизард где-то глубоко внутри такой юный. На самом деле, зачастую он ведет себя как продукт в коротких штанишках.
Он встал, чтобы включить музыку на своем проигрывателе.
– Я знаю этого Дятла, – сказал он, нажимая кнопку А или Б.
– О? Давай тогда, Уизард. Рассказывай.
Он рассказал. Уиз и Дятел, как оказалось, оба были воспитанниками церковного детского приюта в Уондсворте, – что для меня было новостью как о Теде, так и о Уизе. По словам Уиза, в детстве Дятел отличался кротким и тихим поведением, и из-за этого был объектом насмешек для остальных юных трудных детей, пока не настал день, когда, в возрасте одиннадцати лет, он не утопил малыша в реке Уэндл, проткнув плоскогубцами шину и бросая камни до тех пор, пока тот не пошел ко дну. С тех пор остальные обитатели дома брошенных котят держали Дятла на расстоянии, что, если верить памяти Уиза, удивило Дятла и нанесло ему боль, ибо он, казалось, считал, что не сделал ничего необычного. Уиз рассказал эту байку, как и я сейчас, для смеха, но даже он не считал, что это хоть сколько нибудь смешно, я видел.
– А дальше? – спросил я.
Дальше, сказал Уиз, преступное чадо отослали в клетку, одну из тех, что заготовлены для различных возрастных групп, он отрабатывал свое год за годом, до сегодняшних дней, когда в возрасте семнадцати лет он был великолепно натренирован для антиобщественной деятельности, как и любой другой парень в королевстве, и закон ждал его следующей крупномасштабной операции, чтобы упечь его по-взрослому. Помоги Боже, сказал Уиз, тем, к кому его посадят, потому что, если они его не изобьют и тем самым не взбесят окончательно, парень одного из них все равно хлопнет, потому что проблема не в том, что парень такой уж плохой, а в том, что он ни капли не понимает, что вообще означает слово плохо. Тем временем его главным достижением с тех пор, как он покинул церковный дом, было превращение кинотеатра Ладброукс в развалины.
– Одним словом, – заключил Уиз, – мальчика нужно уложить спать.