В первый раз я увидел ее 22 июня 2069 года. Она прибыла на «челноке» из порта Люнекса L1 и оказалась в нашей воздушной камере ровно в 10:15, маленькая, кругленькая женщина с темными волосами, расчесанными на прямой пробор и плотно прилегающими к голове. Ей вычернили кожу для защиты от радиационного излучения Эпсилона Льва, теперь она была цвета синих сумерек. На ней был полосатый комбинезон, на ногах тапочки на липучке, чтобы облегчить ей передвижение на тот короткий промежуток времени, который она должна была провести в нашей микрогравитации.
– Добро пожаловать на станцию «Туулен». – Я улыбнулся и протянул руку. – Меня зовут Майкл. – Мы обменялись рукопожатием. – В принципе, я сапиентолог, но по совместительству еще и местный проводник.
– Проводник? – Она рассеянно кивнула. – Хорошо. – Камала всматривалась куда‑то мимо меня, словно ожидая увидеть кого‑то еще.
– О, не волнуйтесь, – произнес я, – динозавры сидят по своим клеткам.
Глаза ее широко раскрылись, и рука выскользнула из моей.
– Вы называете ганениан динозаврами?
– А почему нет? – Я засмеялся. – Они же зовут нас младенцами. Или даже плаксами.
Камала покачала головой в изумлении. Люди, никогда не видевшие динозавров, обычно романтизировали их: мудрые, благородные рептилии, в совершенстве познавшие сверхлюминальную физику и познакомившие землян с чудесами галактических цивилизаций. Сомневаюсь, что Камала видела когда‑либо, как динозавр играет в покер или заглатывает верещащего кролика. И она точно никогда не спорила с Линной, которая до сих пор сомневается, что люди психологически готовы к путешествию к звездам.
– Вы что‑нибудь ели? – Я махнул рукой на коридор, ведущий к гостевым комнатам.
– Да… то есть нет. – Она не двинулась с места. – Я не голодна.
– Дайте‑ка я угадаю. Вы слишком взволнованы, чтобы есть. И даже слишком взволнованы, чтобы разговаривать. Вы хотите, чтобы я заткнулся, засунул вас в шар и переместил отсюда. Давайте‑ка попробуем преодолеть это состояние, ладно?
– На самом деле я не возражаю против разговора.
– Тогда пойдемте. Надо сказать, Камала, моей главной обязанностью является предупредить вас, что на Генде нет ни арахисового масла, ни хлеба с вареньем. И куриного вин‑далу тоже нет. Кстати, как меня зовут?
– Майкл?
– Смотри‑ка, а вы не так уж и взволнованы. Никакого тако и ни кусочка пиццы с баклажаном. Вам предоставляется последний шанс поесть по‑человечески.
– Хорошо. – Она не улыбнулась, была слишком занята тем, чтобы выглядеть храброй, но уголок ее рта дрогнул. – Пожалуй, я не откажусь от чашки чаю.
– А вот чай у них как раз есть. – Она позволила проводить ее в комнату «Д», ее тапочки со щелчком отрывались от ковра. – Но, естественно, заваривают его из того, что настригают с лужаек.
– У гендиан нет лужаек. Они живут под землей.
– Освежите, пожалуйста, мою память. – Я положил руку ей на плечо, мышцы под комбинезоном были будто камень. – Они похожи на хорьков, или это такие штуки с оранжевыми наростами?
– Они совсем не похожи на хорьков.
Мы протолкнулись сквозь дверной пузырь в гостевую комнату «Д», небольшое прямоугольное помещение с расставленной в беспорядке низкой безопасной мебелью. В одном конце располагалась кухня, в другом – уборная с вакуумным унитазом. Потолок был небесно‑голубой, на длинной стене живая панорама Чарльз‑ривер и Бостона в свете закатного июньского солнца. Камала только что получила докторскую степень в Массачусетском технологическом институте.
Я отключил дверь на вход‑выход. Она присела на краешек кушетки – птичка, готовая улететь.
Пока я заваривал ей чай, у меня замигал встроенный в ноготь монитор. Я настроился на прием, и крошечное изображение Силлойн возникло в скрытом режиме. Она не смотрела на меня, была слишком занята наблюдением за лучами в аппаратной.