С внезапным тошнотворным озарением я поняла, что представляла собой эта стена. Когда ладони Николаси прикоснулись к поверхности, она спружинила, как батут, концентрируясь в точке воздействия, и затем отбросила его назад. Николаси отлетел прочь на некоторое расстояние, пока сила противодействия не скомпенсировалась вязкостью окружающей нас жидкости.
– Это… – начала я.
– Кожа! Я знаю. Я понял, прежде чем ударил.
Я попыталась замедлить движение, но недостаточно быстро, чтобы суметь избежать контакта со стеной из кожи. Она спружинила подо мной, потянув на себя так сильно, что я испугалась, не засосет ли она меня прямо внутрь. Потом она восстановила равновесие и вытолкнула меня, отправляя назад, в том направлении, откуда я явилась. Борясь с приливом отвращения, я окунулась в жидкость и присоединилась к остальным.
– Дерьмо, – бормотала Соллис. – Это невероятно. Эта штука не должна быть гребаной кожей…
– Не впадайте в панику! – приказал Мартинес. Он хрипло дышал и делал паузы между словами. – Это просто еще одна форма банка органики, как помещение, которое мы только что прошли. Полагаю, что жидкость, в которой мы плыли, должна быть разновидностью среды, поддерживающей рост, – чем‑то вроде околоплодных вод. В условиях ведения войны весь этот зал, должно быть, заполняли куски растущей кожи площадью, исчисляемой акрами.
Николаси нащупал что‑то у себя на ремне и вытащил зубчатое лезвие, мерзко блеснувшее даже в розовой жидкости.
– Я прорублюсь насквозь.
– Нет! – рявкнул Мартинес.
Соллис, ближе всех находившаяся к Николаси, придержала его за плечо:
– Полегче, парень. Придумай способ получше.
– Так, – выдохнул Мартинес, – убери нож, пожалуйста. Мы пойдем вдоль кожи, поищем край.
– Я бы все‑таки предпочел сделать короткий разрез, – Николаси все еще держал клинок в руке.
– В этой коже есть нервные окончания. Перережешь их, и об этом узнают следящие системы. И следовательно, корабль.
– Вероятно, корабль уже знает.
– Мы не станем рисковать.
Николаси неохотно вернул нож на пояс.
– Мне казалось, мы договорились продвигаться как можно быстрее, – сказал он.
– Быстро и безрассудно – не одно и то же, – заметила Соллис. – Ты собрался перейти черту.
Мартинес уже обогнул меня и поплыл влево. Я направилась за ним, остальные следовали по пятам. Менее чем через минуту упорных усилий в поле зрения появился темный край, похожий на раму для картины, тесно спаянный с полотном кожи. Единственное, что виднелось за кромкой кожи, – стена зала с массивными подпирающими металлическими стойками.
Я позволила себе на мгновение расслабиться. Мы все еще находились в опасности, в ситуации, вызывавшей сильнейшую клаустрофобию, но, по крайней мере, зал не оказался бесконечно большим.
Мартинес затормозил, ухватившись за раму. Я вместе с остальными приблизилась к нему и выглянула за край в надежде, что стена, вдоль которой мы перемещались, простирается дальше. Но вместо этого я увидела еще одно полотнище кожи, которое тянулось до следующей рамы, расположенной от нашей на расстоянии примерно в рост человека. В отдалении угадывалось очертание третьей рамы, и, возможно, за ней была еще одна…
– Сколько их? – выдохнула я, когда остальные добрались до рамы, усевшись на нее наподобие ворон.
– Не знаю, – сказал Мартинес. – Четыре, пять – до десятка, возможно. Но все в порядке. Мы можем проплыть вдоль рам, потом повернуть направо и двинуться туда, где, по нашим прикидкам, находится входная дверь, – он повысил голос: – Все готовы? Проблем со скафандрами нет?
– Там огни, – тихо проговорил Николаси. Мы обернулись к нему.
– Внизу, – добавил он, кивнув в направлении других листов кожи. – Я увидел отблеск чего‑то – отсвет в воде или в околоплодной жидкости… или чем там является эта дрянь…
– Я тоже видел свет, – заявил Норберт.
Я посмотрела вниз и увидела, что он прав и Николаси ничего не придумывает. Тусклый дрожащий свет исходил из промежутка между двумя слоями кожи.
– Что бы это ни было, оно мне не нравится.
– Мне тоже, – поддержал Мартинес. – Но если это нечто располагается между двумя слоями, то не должно нас касаться. Мы поплывем вдоль них, избегая контакта.