– Значит, она вышла из игры. Что же произошло со всеми пациентами?
– Она их убила. Безболезненная эвтаназия намного лучше возвращения на войну. Для «Найтингейл» это казалось более милосердным.
– А технический персонал? А люди, которых послали отремонтировать корабль, когда он вышел из‑под контроля?
– Их также подвергли эвтаназии. Не думаю, что «Найтингейл» находила в этом удовольствие, она рассматривала их смерть как неизбежное зло. Кроме всего прочего, эта мера не позволила вновь использовать ее как космический госпиталь.
– Но она все же не убила тебя.
Сухой язык выскользнул изо рта Джекса и провел по губам.
– Она собиралась. Потом она поглубже изучила личные дела пациентов и поняла, кто я. В этот момент у нее появились другие мысли.
– Какие?
– Корабль оказался достаточно сообразительным, чтобы понять, что наибольшая проблема не ее существование – люди всегда могут построить другие космические госпитали, – а война сама по себе. Сама война. Поэтому она решила сделать что‑то с войной. Нечто позитивное. И конструктивное.
– И что же это было?
– Ты на это смотришь, малышка. Я – памятник жертвам войны. Когда «Найтингейл» начала работать надо мной – превращать меня в то, что я есть, – ей взбрело на ум, что я стану огромным художественным доказательством во плоти. «Найтингейл» предъявит меня миру, когда закончит. Ужас, который я вызову, заставит прекратить войну. Я был бы живым и дышащим аналогом картины Пикассо «Герника». Воплощенной иллюстрацией того, во что война превращает человеческие существа.
– Война окончена! Нам не нужны памятники.
– Может быть, тебе удастся объяснить это кораблю. Я думаю, беда в том, что она и в самом деле не верит в окончание войны. Ты ведь не можешь ее осуждать, так? У нее есть доступ к нашим историческим хроникам. Она знает, что не все люди выступали за прекращение огня.
– Чего ты стремишься от нее добиться? Чтобы она вернулась на Край Неба с тобой на борту?
– Именно так. Проблема в том, что корабль не хочет. Я думаю, что вполне закончен, куда уж хуже, но «Найтингейл» – она, ну, что ли, одержима стремлением к совершенству. Она постоянно меняет свое мнение. Никогда не находит, что я уже вполне хорош. Постоянно заменяет куски, какие‑то части отрезает, потом отращивает новые и пришивает их. И все это время она должна быть уверена, что я не умру. Она нашла, куда приложить свой творческий гений. Она – Микеланджело со скальпелем.
– Это звучит так, как будто ты почти гордишься тем, что она сделала.
– Ты предпочитаешь, чтобы я вопил от ужаса? Могу вопить, если хочешь. Просто через какое‑то время это надоедает.
– Ты слишком далеко зашел, Джекс. Я ошибалась, говоря о суде для военных преступников. Они передадут твое дело в ведение психиатров.
– Это было бы позором. Хотя я бы с удовольствием взглянул на их лица, когда они попробуют впихнуть меня в кабинку для дачи свидетельских показаний. Но до суда я не доберусь, так ведь? Она мне все выложила. Она отключит провода.
– Так она говорит.
– Звучит так, словно ты этому не веришь.
– Я не понимаю, зачем ей избавляться от тебя после тех усилий, которые она вложила.
– Она творец. Такие действуют по внезапному капризу. Возможно, если бы я был готов, если бы она думала, что сделала со мной все, что могла, – но она так не считает. Я думаю, она знает, что подошла к решению проблемы три или четыре года назад… но тогда она изменила точку зрения и в основном почти все удалила. Теперь я – незавершенная работа. Она не хочет терпеть меня в этом качестве. Она предпочла бы разрезать полотно и начать заново.
– С тобой?
– Нет, я думаю, она более‑менее изучила мои возможности. Особенно теперь, когда ей представился шанс сделать нечто совершенно иное, нечто, что позволит ей отправить послание намного ближе к цели. Такое, куда, несомненно, присоединишься и ты.
– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.
– Именно так сказали и остальные, – Джекс снова отвел голову в сторону. – Эй, корабль! Может быть, пришло время показать ей, о чем идет речь, как ты думаешь?
– Если ты готов, полковник, – сказала Голос «Найтингейл».
– Я готов. Диксия готова. Почему бы тебе не принести десерт?
Полковник Джекс посмотрел направо, вытянув шею. За границами его тела, в стене, отворилась круглая дверь. В открытое пространство хлынул свет. В проем вплыл странный силуэт, поддерживаемый тремя или четырьмя конусообразными роботами. Появившийся предмет был темным, округлым и неровным. Похожим на полдюжины слепленных вместе шариков из теста. Я никак не могла сообразить, что это.