Я продолжала молчать. После сна мозг туго соображал, а у меня ко всему прочему возникло чувство, будто Адам пытается заговорить мне зубы. Я снова осмотрела комнату, словила свой взгляд в зеркале и быстро пригладила волосы.
− Значит, мы не в отеле, − сделала я вывод.
− Нет, мы в доме моей второй мамы.
Я резко посмотрела на Адама, не зная, как отреагировать. Несколько секунд подозрительно смотрела, пока он не повторил:
− Вообще-то, я объяснял тебе, куда мы направляемся, но, очевидно, ты была не в себе. А выглядела нормальной.
Похоже, он не шутит.
− У тебя две мамы?
− Да, но ты действительно думаешь, что сейчас подходящее время для разбора моего генеалогического древа?
− Да, я так думаю.
Адам почти закатил глаза, скорчив гримасу:
− У моего отца три жены. Когда моя биологическая мать бросила меня в приюте, отец женился во второй раз, и меня воспитала его вторая жена – она моя мама. Третья жена сейчас с отцом в Японии.
Я помолчала, прикусив щеку.
Зажмурилась.
− Прости, я не знала, что все так запутанно… я… решила, что ты снова шутишь.
Поэтому он живет всегда один? Поэтому никогда не говорил о своей семье? Если подумать, я и не спрашивала. Хороша же я! Лишь жаловалась на свою жизнь, а, возможно, у него самого проблемы в семье. Он таким пренебрежительным тоном говорил о своей матери. О настоящей маме.
Она бросила меня в приюте.
Он догадался, о чем я думаю, и жестким тоном произнес:
− Нет. Ты не виновата в том, что эта женщина бросила меня. – Я не спешила говорить, потому что казалось, если открою рот для вопроса или комментария, он испугается и перестанет рассказывать. Я оказалась права: спустя, наверное, полторы минуты, Адам заговорил вновь: – Мне было… − усмехнулся, словно какой-то шутке, но улыбка вышла неестественной и такой болезненной, что мое сердце защемило. − Мне было, пожалуй, лет пять, когда она ушла…
Слово «ушла» он произнес с большей горечью. Прикусил щеку, помолчал немного и с улыбкой сказал:
− Знаешь, я тогда не понимал, что произошло, но… эм…она сказала… − Он говорил с таким трудом, что даже у меня горло перехватывало, но он еще успевал бросать на меня фальшивые веселые взгляды: − Она говорила, что я никогда не принадлежал ей по-настоящему. Был чужим, как… соседский мальчишка. Бездомная собака. Хм… Она не приняла меня, когда я родился. Не приняла, несмотря на то, что я делал все, чтобы понравиться ей. Когда другие дети шли гулять я сидел за учебниками, чтобы она лишний раз похвалила меня. Я никогда не был достаточно хорош, всегда было что-то не так.
Я быстро заморгала, но чувство, что кто-то беспощадно тычет мне в глаза раскаленными иглами не исчезло. Стало больно.
− Помню, как она крестила меня, − усмехнулся Адам, и я поняла, что в его следующих словах не будет ни капли веселья. – Она держала меня под водой минуту…две – не помню сколько… и время длилось… − Судя по тому, как он сжимал подлокотники кресла, я поняла, что он никогда никому не рассказывал этой истории. – Казалось, что лопнет голова, но я не сопротивлялся, потому что верил, что мамочка отпустит меня до того, как в легких закончится воздух. Но она не отпускала. Я очнулся в ванной спустя час, в кромешной тьме, запертый на ключ. Стал звать ее, но она не отпирала дверь. Два дня я спал на полу ванной комнаты, закутанный в грязные простыни, что нашел в корзине для белья. На третий день она отперла, и я был счастлив ее видеть. Кроме нее у меня никого не было, и я знал, что заслужил все наказания.
Я больше не могла сидеть, потому что, если бы это была моя история я бы плакала навзрыд, поэтому я встала и подошла к Адаму. Он изумленно вскинул брови, но я не позволила задать вопрос, лишь крепко обняла, стискивая в своих руках. Он судорожно вздохнул – я почувствовала дыхание на уровне живота – и усмехнулся. Затем всхлипнул. Внутри меня образовалась пропасть, и его слова, которые тяжелыми булыжниками скопились в горле, не давая слезам прорваться наружу, стали с тяжелым грохотом скатываться вниз.
− Эй… − Адам приободряющее похлопал меня по спине, и я отстранилась. Его глаза были покрасневшими, а губы влажными. Он фыркнул, глядя на меня снизу-вверх. − Да, стоило рассказать эту историю ради таких вот привилегий. Я прижался к твоей груди.