Я закончила этот разговор и ушла, оставив Рэна внизу.
Рэн отвел мне крохотную комнату в этом крохотном домике – лишь кровать да стол. Над столом – картина. Я на нее часто смотрела, потому что она заменила окно в реальность. Окно в мир, с которым, похоже, я попрощалась. Я должна терпеливо ждать двадцати одного года, но я так больше не могу. Я в тюрьме, в ловушке.
Я часами смотрела на эту картину; так долго, что почти вдыхала свежий воздух, чувствовала на щеках легкий ветер, а в волосах солнечные лучи. Бывает я так долго смотрела на нее, что, падая на свою постель, чувствовала под спиной не жесткий матрас, а мягкую, изумрудного цвета, траву.
И я действительно хотела проникнуть внутрь холста, где мир совсем другой, не враждебный и не ненавидит меня. Он любит меня, он принял меня, дал мне шанс. Но это невозможно. Ничто не изменится. Я не изменюсь, а мир и подавно. Он останется снаружи, а я внутри, в этой уродливой комнате.
И я больше не мечтаю – нет сил. Слишком больно после самогипноза окунуться в реальность, лучше уж вообще не пытаться взобраться на вершину фантазий. Сейчас было вновь обидно, потому что я забыла кто я, и почему вынуждена оставаться здесь.
Не знаю, каким образом, но рядом с Рэном я чувствовала себя живой. Он наполнял мое тело энергией, живительным светом, и я могла бурчать и ругаться сколько угодно, но как только поднималась наверх и оказывалась наедине с собой, я вспоминала, что я не жива. И не человек.
Рэну, должно быть, невыносимо жить здесь со мной. Он ведь ангел, и из-за своей ангельской сущности вынужден выносить такую как я. Я бы, наверное, сошла с ума! Точно бы сошла!
В общем-то, это не настолько больно, чтобы рыдать. Можно даже сказать, что это необходимо. Я не должна забывать кто я ни на секунду.
***
Я сделала запись в дневнике. Оставалось еще несколько чистых страниц, но я не хотела просить Рэна об одолжении, поэтому писала крошечным почерком, так, что буквы было не разобрать. Я делала это для того, чтобы хоть как-то отвлечься, ведь Рэн не позаботился о том, чтобы мне было чем себя занять. Казалось, он вообще ни о чем не думал, кроме того, как оградить этот домик на отшибе от лишних глаз.
Хотя, как по мне, он поступает неверно, ведь что может быть более любопытным, чем незнакомцы, которые живут по соседству и изо всех сил пытаются спрятаться? А может Рэн заколдовал наш домик, как заколдовал себя?
Похоже, я больше ни в чем не уверена. Знаю лишь, что понемногу начинаю сходить с ума. Я бы даже обрадовалась, появись здесь Адам сию секунду. Интересно, почему он больше не навещает меня? Знаю, он не мог меня потерять, ведь он утверждал, что нашу связь никто разорвать не может – Адам в моей голове. Он рядом, но не приходит, и от этого мне очень одиноко, ведь несмотря на то, что Рэн покидает дом не более чем на полчаса, мы с ним слишком разные и не можем найти общий язык.
Выбора не было, поэтому я просто валялась на кровати. Смотрела в потолок и считала секунды. Хотелось забыться каким-нибудь сном, где я окажусь в гуще людей − в клубе, в ресторане, в кинотеатре, на пляже.
… Я тону среди всех этих людей и впервые за всю свою жизни не испытываю неудобства, впервые мне легко от такого количества народа. Я могу дышать и дышу полной грудью, улыбаюсь во все тридцать два зуба.
− Одевайся.
Я испуганно подскочила, едва не свалившись с кровати. Рэн стоял в дверном проеме со стопкой одежды.
− Зачем?
Во-первых, я одета, во-вторых, страшно поверить, что он решил вывести меня на прогулку.
− Я немного подумал и пришел к выводу, что ты… мы могли бы… ты могла бы… мы могли бы вместе сходить за продуктами. – У меня в висках застучала кровь, поэтому следующие слова я расслышала с трудом. − … И выбрать, что любишь.
− С чего такая любезность?
− Считаю до трех…
Я проворно соскочила с кровати и вырвала из рук Рэна одежду. Судя по всему, ничего примечательного: джинсы, футболка и свитер. На губах Рэна мелькнула усмешка, но я проигнорировала ее, желая, чтобы он поскорее убрался из комнаты.
Когда дверь за ним закрылась, я рывком стащила с себя поношенную футболку и застыла.