«И я слышу мух, жужжащих в этом ломбардском лете, вокруг извилистой реки, вдоль которой мы шли и которая, постепенно, изящно развёртывалась.
«…Кто расскажет, — прошептал вспоминающий, — кто передаст в своём произведении жужжание мухи! Это невозможно, Может быть, потому, что это жужжание никогда не было одиноким, и что каждый раз, когда мы его слышали, оно было смешано со всеобщей музыкой момента.»
*
«Место, где я получил наибольшее впечатление от солнца Юга, — продолжил он, рассуждая о другом воспоминании, — так это в Лондоне, в одном музее; перед картиной, изображающей сияние солнца в римской деревне, маленький итальянец в костюме, натурщик, вытягивал свою шею. Среди неподвижности угрюмых смотрителей и потока посетителей, побывавших под дождём, в серости и сырости, он блистал; он был нем, глух ко всему, полон таинственного солнца, и у него были соединённые руки, почти сцепленные; он молился божественной картине.
— Мы вспомнили Карпейю, — сказала Анна. — Случайность наших путешествий привела нас туда в ноябре. Было очень холодно. Мы надели все наши меха; река была замёрзшей.
— Да, и ходили по воде! Это было огорчительно и любопытно. Все люди, которые кормились от воды: паромщик, рыбаки, речники, прачки и мужья прачек, — все эти люди шли по воде.»
Он сделал паузу; потом он спросил:
«Почему некоторые воспоминания остаются навечно?»
Он погрузил своё лицо в свои жалкие и нервные ладони и выдохнул:
«Почему, почему!»
*
«Наш оазис, — продолжила она, чтобы ему помочь в его деле воспоминаний, или же потому, что она сама разделяла эти головокружительные переживания, — был в вашем замке в Киеве, месте лип и акаций.
«Вся сторона лужайки всегда покрыта цветами летом и листьями зимой.
— Именно там, — сказал он, — я ещё вижу моего отца. Он выглядел хорошо. Он был одет в толстое пальто из мягкого драпа и носил фетровую шапочку, закрывавшую уши. У него была большая седая борода, а его глаза немного слезились от холода.»
Он вернулся к своей мысли:
«Почему я сохранил о своём отце именно это воспоминание, а не подобное другое? Какой необычный знак указал мне его единственное? Я не знаю, но это как раз его образ. Именно таким он сохраняется во мне, именно такой он не умер.»
Затем он почти задрожал, сказав:
«Я люблю Баку. Я больше не увижу вновь эту страну. Рядом с нефтяными скважинами, этот внушительный серый пейзаж, необъятный. Буровой раствор, масляные лужи, очень тёмные и радужные. Огромное небо, лишённое синевы. Нескончаемые дороги, где колеи блестят как рельсы. Строения чёрные и сияющие как люди. Запах нефти; повсюду, даже от цветов, вечный запах подземного моря.
«Я больше не увижу вновь эту страну. К тому же, я больше никого там не знаю. В прошлом году старый скупец Борин был ещё там, копя и считая свои деньги.
— Когда он почувствовал приближение смерти, — сказала молодая женщина, — он произнёс: «Я скоро разорюсь.»
Вечерело. Женщина казалась всё более и более видимой среди других и всё более и более красивой.
«В чертах лица его самою имелось также много доброты. Почему бы скупым, которые сильно любят что-либо, не иметь добрый вид?»
Лёгкое содрогание прошло по плечам больного.
«Закройте окно, пожалуйста, — сказал он. — Мне холодно.»
Когда окно закрыли, наступила тишина. Она сказала: «Я получила письмо от Катрин из Берга.
— Она всё такая же?
— Да: она умирает от раскаяния. Она напрасно ездит из страны в страну — на прошлой неделе она была на Балеарских островах, — она таскает повсюду, как некий вид бездеятельности, своё безутешное вдовство. Какую силу надо иметь, чтобы быть столь безутешной! Она сражается со своей молодостью и своей красотой. Она путешествует не для того, чтобы смягчить свой траур, но для того, чтобы его увеличить, насадить его повсюду в мире. На самом деле она не хочет никакого развлечения. Её огорчает, когда жизнь берёт реванш, и она на мгновение предаётся забвению. Однажды я видела её плачущей, потому что она рассмеялась. И однако, на её печаль можно безмятежно смотреть, так же безмятежно, как и на прелесть её лица.»
Я видел силуэт мужчины на бледных шторах — согнутая спина, трясущаяся голова, тонкая шея. Он поднял руки.
«Настоящее горе остаётся в нас, — сказал он. — Его почти не видно и не слышно. Но оно легко останавливает всё, даже жизнь. Настоящее горе принимает грандиозные формы тоски.»
Почти неловкими движениями он вытащил из своего кармана портсигар.