За пределами Дьенбьенфу переговоры с Соединенными Штатами о крупной операции по бомбардировке войск, осаждающих Дьенбьенфу забуксовали (см. главу 9) и генерал Наварр теперь начал разрабатывать план диверсионной операции из Лаоса в направлении Дьенбьенфу, предназначенной, если уж не удастся прорваться к осажденным войскам, по крайней мере, отвлечь от них части дивизий коммунистов, окруживших долину. Наварр решил доверить эту операцию командующему французскими войсками в Лаосе, полковнику Буше де Кревкеру, старому специалисту по Индокитаю, с почти двадцатилетним опытом службы в стране. Новая оперативная группа должна была состоять из трех батальонов, усиленных рядом французских диверсионных групп. Когда Наварр разговаривал с Кревкером на авиабазе Сено в южной части Лаоса в 13.00 6 апреля, он не питал особых иллюзий относительно ее успешного завершения, но приказал начать ее 13 апреля. Ее кодовое название должно было быть «Кондор». Кревкер, кстати, переводится на английский как «Разбитое сердце».
Необычное затишье в Дьенбьенфу продолжалось 7 апреля. Все больше и больше траншей теперь появлялось вокруг ОП «Изабель». Их пришлось снова зачистить в дорого обошедшейся контратаке с рукопашной. На «Югетт-2» произошла еще одна незначительная катастрофа, в виде дезертирства того, что оставалось от 12-й роты 3-го батальона тай капитана Гильмино. Гильмино был ранен несколько дней назад, после чего горцы почувствовали, что их узы верности французам разорваны. Для них война была очень личным делом: они сражались за Гильмино, а не за какое-то абстрактное правительство в Сайгоне (городе, о котором они никогда не слышали), или в абстрактной войне между «свободным миром» и «коммунизмом». К счастью, «Югетт-2» еще не был на линии огня, и хотя люди дезертировали с большей частью своего личного оружия, ситуация была быстро взята под контроль. Капитан Бизар и его маленькие крутые вьетнамские десантники из 1-й роты 5-го вьетнамского парашютного батальона, окружили и разоружили оставшуюся часть роты, отправив ее присоединиться к «Нам-Юмским крысам». Те, кто остался добровольцами, были переведены в артиллерию. Смешанные с африканскими орудийными расчетами, они больше не могли причинить вреда.
В 10.50 де Кастр отправил краткий личный запрос в Ханой: «У меня на руках 60 раненых коммунистов. Могу ли я вернуть их врагу?» Действительно, проблема раненых коммунистов в руках французов была дополнительным крестом, который должен был нести гарнизон. Вопреки практике 1961-1967 годов, когда обе стороны действовали так, будто не существовало правил ведения войны и конвенций об обращении с военнопленными, как французы, так и Вьетминь, предпринимали некоторые усилия для ведения войны в рамках, по крайней мере, некоторых гуманитарных правил. Следовательно, Ханой не возражал против того, что бы де Кастр направил радиосообщение противной стороне со следующим текстом:
«Командующими осадными силами Народной армии. Мы сообщаем вам, что двадцать ваших раненых будут доставлены на носилках в Бан-Бан сегодня вечером в 22.00. Люди, которые придут за ними, должны быть без оружия. До полуночи в этой зоне не должно происходить никаких боевых действий или стрельбы.»
Передача состоялась. Когда французы с носилками во главе со старшим сержантом прибыли в Бан-Бан, там в полной тишине стояла с носилками группа бойцов Вьетминя. Не обменявшись ни единым словом с французами, вьетнамцы забрали своих раненых и исчезли в ночи.
Учитывая этот опыт, 9 апреля де Кастр отправил пленного офицера Вьетминя под белым флагом во главе небольшой колонны грузовиков с оставшимися ранеными коммунистами. Конвой дошел до позиций противника в 800 метрах к югу от «Элиан-2». Аванпост противника пропустил офицера Вьетминя, но французских медиков и их раненых подопечных оставили ждать на открытом месте, в тишине и неприкосновенности. Когда офицер Вьетминя не вернулся и стало ясно, что со стороны коммунистов никто не придет за оставшимися ранеными, французы также вернулись на свои позиции. Позже, той же ночью пришло радиосообщение со стороны противника: