Когда начались последние бои за взлетно-посадочную полосу, генерал Зиап все еще мог выставить по меньшей мере 35 000 бойцов на линии фронта и 12 000 артиллеристов и саперов. Французы — даже после успешных воздушных десантов в первой половине апреля — все еще имели в своем распоряжении менее 5 000 бойцов. Действительно, прибытие двух воздушно-десантных батальонов и других отдельных пополнений, сброшенных с парашютами, было слабым утешением перед лицом статистики собранной майором Гровеном для полевых госпиталей Дьенбьенфу: с 1 по 15 апреля был госпитализирован 751 раненый, из которых 310 потребовались хирургические операции, а 76 умерли. Эти цифры, конечно, не включали сотни людей, относительно легко раненых снова и снова, или тех, кто погиб на своих позициях. Что касается условий, в которых приходилось находиться раненым, что они ухудшились от просто ужасных до невыносимых, когда муссонные дожди начали просачиваться в подземные блиндажи в середине апреля. Последствия этой новой катастрофы для раненых вскоре стали очевидны — 17 апреля госпитали сообщили о первых случаях гангрены.
Но главной проблемой для Гровена была нехватка места. Подобно осьминогу, госпиталь продолжал расширяться во всех направлениях. Каждую ночь имевшиеся в распоряжении марокканские саперы 31-го саперного батальона работали, выкапывая в земле новые туннели, чтобы освободить место для раненых. Наконец, было просто некуда больше идти, кроме как в блиндажи других частей. Здесь требования госпиталя также разожгли давнюю вендетту между Лангле и французской Центральной разведывательной службой. С самого начала сражения, Лангле чувствовал, что местное подразделение Центральной разведывательной службы, 8-я диверсионная группа, стала совершенно бесполезной и ее оперативники должны быть включены в состав пехоты укрепрайона, как и авиаторы. Поскольку командир отряда, капитан Эбер, фактически не подчинялся никому в Дьенбьенфу, отвечая только перед своим руководством в Ханое и Сайгоне, Лангле был не в состоянии заставить его выполнить приказ. После этого 22 марта он направил официальную записку всем частям десантников, сообщив им, что Эбер и его отряд предпочли остаться в удобных блиндажах, а не вступать в бой. Лангле пошел еще дальше, 28 марта, будучи старшим офицером-десантником в долине, он приказал капитану Эбер (который также был из десантников) прекратить носить священный красный берет колониальных десантных частей.
Лангле, чья импульсивность была хорошо известна, был несколько несправедлив к 8-й диверсионной группе. Эбер был далек от того, чтобы быть «диванным» офицером разведки, заработав свои крылья десантника в ходе опасных заданий во вражеском тылу во время Второй мировой войны, в которых он был тяжело ранен; в результате одна нога была на семь сантиметров короче другой. Тем не менее, в октябре 1953 года он добровольно вызвался прыгнуть с парашютом на вражескую территорию в Индокитае с одним из отрядов CGMA, и был за свои заслуги произведен в рыцари ордена Почетного легиона. Теперь Лангле воспользовался возможностью раз и навсегда ликвидировать то, что он называл «государством в государстве» в лице станции Центральной разведывательной службы. Столкнувшись с настоятельными потребностями госпиталя Гровена в большем пространстве, Лангле 9-го апреля в сопровождении нескольких вооруженных десантников явился в блиндажи 8-й диверсионной группы и просто приказал горцам мео освободить их. Сначала они пытались пройти через кольцо осады противника, даже рискуя быть схваченными и замученными Вьетминем. Двое из них были убиты в ночь на 10, а еще один — в ночь на 11, в то время как многие другие, включая женщин и детей, были ранены огнем с обеих сторон. В радиосообщении своему руководству в Ханое, Эбер утверждал что «все здесь боятся Лангле» и просил поддержки. Мягкий упрек де Кастра в адрес Лангле только усилил ярость последнего против Центральной разведывательной службы, и 14 апреля Лангле фактически отправил отряд крутых иностранных легионеров в район 8-й диверсионной группы с прямым приказом очистить помещения, если потребуется, ручными гранатами.