– Я тут помозговал и решил сообщить тебе отличную новость.
– Новость? Какую новость?
– Я занялся благотворительностью. Как раз еду с приюта.
– Че? Ты там снова перебрал что ли?
– Несомненно, если ты про вещи. Пришлось перебрать немало твоего хлама.
– Не понял…
– Да-да, почти все твои шмотки теперь принадлежат детишкам! Ну на кой тебе эти гантели, плакаты, приставка… Приюту нужнее, не так ли? – в хитрой интонации спросил отец. – Это в наказание, что шляешься где попало! Чтобы к моему приезду был дома!
Отец повесил трубку.
Ярость зашкалила, теперь Харрингтон не бледноват, теперь Харрингтон как помидор. Кровь кипела в жилах, голова раскалывалась. Ощущалось, что тело сейчас разнесет на мелкие кусочки, что оно взорвется. Губы сжались, ноздри растопырились, вены на руках вздулись.
– Все… хорошо? – беспокоилась продавщица.
Генри протянул содовую обратно.
– Пива.
Девушка расширила глаза, приоткрыла рот и повернула голову чуть влево в знак недоумения.
– Боги, Генри, что случилось? Кто тебе звонил?
– Неважно.
– Нет, так не пойдет. Выскажись! Ты помог мне, а я…
– Просто. Пробей. Мне. Пиво.
Испугавшись угрожающего тона и до чертиков яростного взгляда, женщина забрала содовую, на которой осталась небольшая вмятина от большого пальца. Она поставила газировку в холодильник и захватила банку пива.
– Два доллара, – сухо озвучила она цену.
Расстроенный и озлобленный на весь мир Генри вышел из магазина. Выходка отца не вылезала с мыслей. Идя домой, Харрингтон большими рывками глотал купленное пиво и беспрерывно ругался.
«Я эту тварь живьем закопаю. Сбагрил мои вещи и думает, стану послушным? Папуля, я давно не ребенок, мне уже не восемь лет. Ты мне за все ответишь. Ой, за все-е… В пыль сотру. От тебя ничего не останется. Абсолютно ничего. Тварина старая».
– Эй, парень! – отозвался усевшийся на дороге странно одетый мужик. Куртка замарана в извести, перемешанной с грязью, штанина порвана. – Парень! Можешь купить выпить? Страшно хочется…
– Я пуст, – холодно отрезал Генри.
– Я оплачу! Оплачу! В магазин просто заходить не хочется…
Он бросил ему недопитую жестяную банку.
– Эй! Я, по-твоему, пес бродячий?!
Наглец притворился, что не услышал и, даже не обернувшись, продолжил идти молча.
– А-у-у! Эй, ты что там о себе возомнил, а?!
Мужик подбежал к нему и тронул за левое плечо.
Генри молнией развернулся и врезал мужику прямо в челюсть. Он грохнулся на голый асфальт. Мужчина ударился так, что аж затылок отскочил.
Харрингтон упал на колени и не остановился: отчетливые удары, разносившиеся по пустотной улице, прилетали одни за другим.
– Стой, стой!.. – умолял он.
Но Генри игнорировал и продолжал мучить невинного: бил и бил, в глаз да в челюсть. Мужчина едва различал облик злобного блондина, который беспощадно молотил его.
Боль постепенно пропадала вслед за частицами сознания, а кровища лилась из ноздрей ручьем. Чтобы не захлебнуться, мужик на последнем издыхании попытался перевернуться. Но Харрингтон не позволил: держась за куртку, он вдавил его спиной в асфальт, поднялся с колен и пнул мужчине со всей дури в нижнюю челюсть. Затем еще раз. И еще. Он долбил его до тех пор, пока не ощутил ломоту в большом пальце ноги, а позже переключился на вторую. Спустя последний десяток ударов, ярость испарилась.
Когда гнев окончательно выплеснулся, издевания наконец прекратились. От заключительных мужчина уже не шевелился. Его кисти медленно опускались к асфальту.
Харрингтон, узрев изувеченную, залитую кровью жертву, очнулся. Тело затряслось от забурлившего адреналина, фаланги пальцев покалывало и дергало, дыхание болезненно утяжелилось.
Он в панике присел прощупать пульс – потянулся указательным и средним пальцем к шее.
«Хоть бы ты был жив, умоляю, хоть бы ты был жив…»
Харрингтон приставил пальцы к шее и… его не было. Пульса нет. Мужчина умер.
– Господи… Господи… Что я наделал! Что я наделал! – Преступник взялся за макушку, закричав во всю улицу. Осознав, что на крики придут, он закрыл рот ладонями и без раздумий рванул в лес: от Брентфорд-стрит он в паре шагов. Генри мчался, не оглядываясь. Одинаковые, кормившие паранойю вопросы прокручивались у него:
«О чем я думал?! О чем я думал?! Как я мог?! Как я мог?! Меня видели?.. Точно видели! Или нет? Сука, завались ты уже!»
Листву шумно раскачивал ветер мощным порывом. Казалось, каждое дерево, каждый листочек знал о случившемся. С ума это сводило невероятно.
Вернувшись домой, Генри перво-наперво заперся. От безысходности он смел на кухне стоящие на столе керамические тарелки, вцепился в алюминиевые рукоятки гарнитуры и потянул их на себя. Вместе с остальной посудой гарнитура полетела вниз. Дом еще никогда не слышал такой душераздирающий человеческий ор.