Харрингтон в гостиной. Он разбросал взгляд по всей комнате, его внимание остановилось на стеклянной дверце шкафа.
«Я с этим покончу».
Он разбил ее, схватил осколок и, сглотнув слюну, приставил к горлу. Поврежденная рука тряслась все сильнее, поднося его к кадыку все ближе.
«Давай же, сделай это. Сделай! Не будь тряпкой, режься. Режься!» – повторял внутренний голос.
Завопив от подавленности и выронив осколок, Генри повалил шкаф и опрокинул диван – на самоубийство парень не был силен.
– ВСЕ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!! ЭТО ВСЕ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!! – орал он, колотя подушку с дивана.
Слух пронзила высокочастотная полицейская сирена. Генри рефлекторно поднял голову к окну. Уже в следующую секунду он подкрался к нему. Пригнувшись и незначительно раздвинув шторку, легонько выглянул: в переулках мелькали ослепляющие глаз мигалки. Сирена становилась ближе, отчего тревога нарастала больше.
«Если она подъедет ко мне – я перережу горло. Перережу и точка».
Не сегодня – машина пронеслась мимо. Генри немного полегчало. От полностью отданного внимания полиции напряжение пошло на спад.
Буря стихла. Паника ушла. Парень забинтовал искалеченные костяшки, восстановил шкаф к стене и приметил свалившийся с полки тридцатилетний виски. Генри взял бутылку и подполз к перевернутому дивану.
Дерганье ручки заставило его вздрогнуть.
«Неужели все-таки за мной?..»
– Ну твою мать! Нахрена ты закрылся! – донесся раздраженный знакомый голос.
Ключ прокрутился дважды в замочной скважине. Домой вошел полноватый, невысокого роста отец. В темно-зеленой футболке, черной кожанке и синих джинсах. В глаза беспорядок кинулся мигом.
– Скотина… Ты что натворил?!
Генри, держа бутылку виски, посиживал у дивана с согнутым левым коленом, на которое он облокотил предплечье, а правая нога вальяжно распласталась на полу. Харрингтон угнетенно сверлил отца. Злоба вновь пробуждалась.
– Я тебя спрашиваю, паршивец! Ты че, еще и пьяный? Ты совсем страх потерял, щенок?! Ну я сейчас тебе…
Отец, увидя, как сын вскочил и побежал на него, прервался в угрозах и трусливо застыл. Харрингтон ухватил его горловину, ударил перебинтованным кулаком по короткому носу и с размаху швырнул в сторону. Пав на пол и сжав зубы, он снова замахнулся на него.
– Не надо, – продавил тот. – Я понял. Я понял. Не тревожь рану. Прости меня. Прости меня, пожалуйста.
От этих слов у Генри вывалились глаза и чуть не выскочило сердце.
– Чт… Ч-что ты сказал?..
– Я слабый. Я очень слабый. С самого твоего рождения я выплескивал обиду на тебя. Только на тебя. Каждый божий день я корил себя за это, но не контролировал дальнейшие срывы. Но сейчас, когда получил по морде, я понял, насколько травмировал тебя. И из-за страха потерять над тобой контроль отдал твои вещи, чтобы проучить. Прости меня. За приют, за то, как обращался с тобой. За все. Прости меня, если сможешь, пожалуйста… – разрываясь, молил отец.
У Генри потекли слезы. Они скопились на подбородке, затем упали на футболку отца, образовав мокрое пятно. Генри засопел. Ранее он не испытывал такой опустошенности и в то же время искренней свободы – наконец-то отец все осознал. Харрингтон и не надеялся услышать чего-то подобного, и уж тем более сегодня. Генри вцепился в отца за грудки.
– Почему ты только сейчас понял?.. ПОЧЕМУ?! Я страдал… Я целыми годами страдал из-за тебя! Ты никак не унимался: вновь и вновь брал эту сраную ветку, а теперь просишь прощения? Да будь ты проклят! Я никогда не прощу тебя. Слышишь? НИКОГДА!!
Харрингтон отпустил отца, встал с колен, открыл входную дверь и выбежал из дома.
– Генри! Генри, куда ты?
– Не смей, – ткнул он отца в грудь. – Ты в жизни не называл меня по имени! Не смей!
Харрингтон убежал прочь.
Парень устроился на краю крыши дома. Вокруг сплошная темень. Кудрявые волосы развивались по острому, обжигающему лицо ветру. Порой внизу слышался шорох и перестановка мебели, а неподалеку лаяли дворовые собаки.
Харрингтон старался забыть сегодняшний день, запивая память алкоголем. Он размышлял над будущим: как отныне жить, разговаривать с друзьями, нужно ли ждать полицию…
Опустошив бутылку, он метнул ее прочь и завопил, уткнувшись в ладони.
– Убийца, – бормотал под нос. – Убийца…
Подвал
Адам по-прежнему пялил исключительно на Харрингтона. Неловкая тишина являлась отражением реакции ребят, не осмелившихся кинуть взор на друга. Его признание объемно затмило разум. Хоть какие-то слова подобрал лишь Андерсон: