Эвингс прижал к себе Генри, оперевшись на рукоятки ножей, выпятил грудь вперед, задрал голову и продавил ножи глубже, до конца. Он прокрутил их в теле Генри и потащил вверх по спине, прорезав почки.
Он был еще жив… Он все чувствовал… Он страдал… Эвингс, смотря на воющего, всего в крови Харрингтона, наклонил голову вбок от удовольствия и наслаждался оглушающими криками своего юного убийцы. Эмаль на зубах покрылась алым цветом, а глаза словно умоляли прекратить.
Как лезвия коснулись ребер, Эвингс бесцеремонно вытащил их, бросил один нож на землю и толкнул берцем Харрингтона в грудину. Тот отлетел к стене и ударился затылком.
Эвингс медленно подходил к Генри: он уже просто доживал… Без криков и слов, смотря на безутешного Майка.
– ГЕНРИ… – рыдал Браун, запинаясь от плача. – ГЕНРИ!..
– М… М…
Эвингс схватил шею Харрингтона правой рукой, поднял на ноги и, размахнувшись, всадил последний нож в кадык. С такой яростью, что, когда он попытался вытащить нож, вышла лишь рукоять. Стальное основание вбилось в промежуточном цементе, между кирпичами, в глотке Генри. Он был заживо прибит к стене и держался на этом лезвии с открытыми выпученными глазами.
Эвингс, взяв беднягу за макушку, опрокинул на песок ничком.
У Майка разрывалось сердце. Он не мог поверить, что его лучшего друга только что убили. Прямо перед ним… И он никак не в силах был этому помешать. Он орал на клоуна, он гневался на клоуна, он проклинал клоуна.
Эвингс от надоедливой ему брани резко повернулся к Брауну. У того встал ком в горле. Эвингс стремительно направился к нему. Браун оперся к стене и сжался, точно беспомощный заяц в капкане. Эвингс присел возле него и смотрел, не отрываясь.
– ЧЕ ТЕБЕ НАДО, А?! ДАВАЙ! УБИВАЙ МЕНЯ!
Клоун бережно вытянул правый локоть Майка, затем грубо вжался в его предплечье и опустил палец на центр его ладони, не снимая перчатки.
– ТЫ БОЛЬНОЙ?! ЧЕ ТЕБЕ НАДО ОТ МЕНЯ?!
Клоун начал водить пальцем по ладони. До Брауна дошло: он разговаривает с ним. Майк почувствовал на ней единственное: «Извини».
– ИЗВИНИ? ИЗВИНИ?! ДА ТЫ… ТЫ…
Клоун пал на песок и уже не шевелился, окончательно. Дело сделано. Адам Эвингс ушел на покой.
Маска из ужаса превратилась в маскарадный сувенир, но вот улыбка… по-прежнему пугала.
– УБЛЮДОК!! ГОРИ В АДУ УБЛЮДОК!! ГОРИ В ПРЕИСПОДНЕ ТВАРЬ!!
Майкл сорвал горло. От безысходности он отбросил Эвингса ногой.
Браун рыдал и рыдал, не умолкая. Он орал, держа тело Генри на руках. Майк отряхнул с его лица песчинки, коснулся окровавленными холодными пальцами его век и опустил их.
– Прости меня… Прости меня, пожалуйста, прости… – шептал и всхлипывал Майк, обнимая тело обеими руками. Он позабыл о кровотечении. – Выбрал бы я другую речь, все было бы иначе… Меня бы не ранили, а ты был бы жив! Прости… Прости, Генри, прости!.. – Браун захлебывался в собственных слезах.
Опустошение заполняло его, слезы заканчивались, а парень постепенно уходил в себя, в неменяющуюся мысль. Он мотал убийство раз за разом, снова и снова, во всех деталях: ножи, спина Харрингтона, прокручивание, резня, толчок к стене, горло. Раз за разом, снова и снова… Туман окутал разум, слух накрыло писком, икроножные мышцы сводились в судороге, а в пальцах постукивало.
– Генри! – послышалось вдали коридора. – Генри, где вы?
Фонарик отдавал отблеск света в комнату, но Майку было наплевать. Он молчал. Он не реагировал. Он не слышал. Он… закрывал глаза…
– Мистер Харрингтон! – повторял мужской голос.
В комнату вошел полицейский. Он перво-наперво застал парня с опрокинутой головой, который сидел на песке и крепко удерживал труп светленького парня на коленях, теряя сознание и кровь.
Затем второй парнишка, с четырьмя порезами на щеке, шериф с продырявленным лбом и безумец в маске клоуна с синими волосами.
Добивающим для полицейского стали разбросанные на полу, отдающие отблеск ножи, запачканные свежей темной кровью.
– О господи… Крис, Бен, а ну-ка дуйте сюда! ЖИВЕЙ!!
ᅠ
Эпилог
Тетрадь Эвингса
Привет. Мне сейчас необходимо кому-то рассказать, что происходит и будет происходить со мной. Подойдешь и ты, обыкновенный листок бумаги…
Хорошо, что на районе мало народу: никто не заметил меня на дороге. Увидели бы мою физиономию, наверняка позвонили бы копам.
Нужно умыться.
Я еще жив? Или мне так кажется? Не знаю, нормально ли это, но я больше не хочу в туалет, не хочу есть, пить. Даже боли не чувствую. Я что, встал между миром живых и мертвых? Полупризрак? Забавно, ведь стало легче: отныне я ни в чем не нуждаюсь.