Вскоре в ученом и светском кругу Эдинбурга стало известно, что Смит, недавно вернувшийся из Франции, обвиняет автора, грубо говоря, в плагиате. Фергюсон через добрых знакомых ответил, что, если уж на то пошло, названные Смитом места имеют своим происхождением «одного французского философа, у которого Смит побывал раньше меня». Очевидно, он намекал на Монтескье.
Спор заглох, но трещина осталась. После выхода в 1776 году «Богатства народов» Фергюсон нашел в себе силы пренебречь этой размолвкой и со свойственным ему пылом выразил свой восторг:
«Некоторое время я был так занят чтением вашей книги, разъяснением и цитированием ее студентам, что у меня не было досуга, чтобы тревожить вас своими письмами. Я думаю, в моем мнении вы можете сомневаться меньше, чем в чьем-либо из числа важных для вас… В этой области вы будете наверняка царить один в умах людей, определять мнения и, как я надеюсь, править по крайней мере над ближайшими поколениями… Несомненно, вы чувствительно затронули церковь, университеты и гражданские власти; против всех них я готов занять позицию на вашей стороне…»
Между тем теперь Фергюсон имел известные основания сказать, что Смит почерпнул кое-какие идеи из его книги. Возможно, он и высказал это где-нибудь, ибо известный холодок между ними чувствовался до последней болезни Смита. Сообщая в 1790 году о его смерти одному из общих знакомых, Фергюсон говорит, что он пренебрег неловкостью, пошел к больному Смиту и бывал у него до конца.
Дружба-вражда между Смитом и Фергюсоном объяснялась резким различием характеров. Иногда это не мешает дружбе и даже скрепляет ее, а иногда подрывает. Фергюсон и Блэк, были очень близки, хотя более разных людей трудно себе представить. Со Смитом получилось иначе.
Научные заслуги Фергюсона значительны. Он одним из первых обратил внимание не только на лицевую, но и на оборотную сторону разделения труда в буржуазном обществе. Капитал использует его в ущерб рабочим, обрекая их на роль тупых и бессмысленных частей производственной машины. Рабочий, который 12–13 часов в день без конца повторяет одно и то же движение ногой или рукой, почти перестает быть человеком.
Фергюсон показывает обе стороны разделения труда сразу, в единстве, тогда как Смит сначала поет ему яркий хвалебный гимн, а о вредных сторонах разделения труда говорит походя в конце книги.
Фергюсон гораздо правильнее объяснил происхождение государства, чем это делали до него. Он отверг представление, что люди создали государство сознательно, путем какого-то «общественного договора», ради своих общих интересов. Ему принадлежит догадка, что развитие частной собственности было первопричиной государства, что оно возникло как орудие для защиты собственности имущих[22]. Смит через десять лет говорит это же в несколько иной форме.
Вот почему Маркс называл Фергюсона учителем Смита.
Неужели Смит в 1767 году клеветал на Фергюсона? Не совсем. Неужели он просто заимствовал в 1776 мысли Фергюсона и выдал их за свои? Опять-таки дело обстоит сложнее.
Открытие новых материалов, неизвестных во времена Маркса, показало, что, хотя Смит использовал некоторые идеи Фергюсона из опубликованной им в 1766 книги, сам Фергюсон, очевидно, знал глазговские лекции Смита, и они оказали на него какое-то влияние.
По всей вероятности, Смит высказывал свои взгляды не только в аудитории, но и в клубах и научных обществах Эдинбурга, где он проводил каждый год несколько месяцев. Живя в старой, темной холостяцкой квартире Юма на Кэнонгейт, он вращался в том же кругу ученых и литераторов, что и Фергюсон. Смит был одним из учредителей Эдинбургского общества поощрения художеств, наук, мануфактур и земледелия, а Фергюсон (как и все сколько-нибудь видные интеллигенты столицы) был его членом. В этом обществе усиленно обсуждались экономические вопросы, которые были в большой моде.
В записи глазговского студента в 1763 году анализ Смитом вредной стороны разделения труда выглядит таким образом:
«Развитие промышленности и торговли несет с собой и ряд отрицательных следствий. Во-первых, оно сужает умственный кругозор людей… Это очень сильно проявляется, когда все внимание человека устремлено на одну семнадцатую часть булавки или одну восьмидесятую часть пуговицы: таково разделение труда в этих производствах… Другое неблагоприятное следствие состоит в сильном пренебрежении к образованию. В богатых и промышленных странах разделение труда, сведя все профессии к очень простым операциям, позволяет занимать детей работой в очень раннем возрасте. В Бирмингеме мальчик шести-семи лет может заработать свои три или шесть пенсов в день, и родители считают выгодным посылать таких детей на работу. Ясно, что они остаются без образования».