Толпа напротив подъезда разошлась, осталось лишь несколько оборванных мальчишек, которые, как видно, рассчитывали на какой-то заработок при разъезде и ждали этого. Почему посланник выбрал его для своих конфиденций? Может быть, он считает его агентом Бьюта и Мэнсфилда и опять ведет какую-то игру? Едва ли. Он, кажется, слишком проницателен для этого. Похоже, что он просто устал от интриг.
— Конечно, у меня был мощный союзник в моих усилиях при сент-джемском Дворе, — продолжал Голицын, точно говоря сам с собой. — Британская торговля! О, этот министр сильнее и Питта и Бьюта! Достаточно намекнуть коммонерам[24], связанным с Русской компанией[25], и они поднимут в палате такой шум, что кабинет готов клясться всеми пророками и языческими богами в верности миру с Россией. Вы знаете, что каждое второе судно, заходящее в Петербург, — английское? А вы знаете, что без русской пеньки в Англии не было бы канатов, а без канатов не было бы флота? Что вы думаете по этому поводу, сэр? — повернулся он вдруг к Смиту.
— Без пеньки не было бы флота, а без торговли не было бы Британии. По крайней мере такой, какая она теперь. В Глазго это, может быть, яснее, чем в Лондоне. За этими дворцами, — Смит указал рукой в окно, — торговля не так видна, как за складами и мануфактурами. Кажется, я теперь кое-что знаю о торговле, но я почти ничего не знаю о России. Пожалуй, меньше, чем о племенах американских индейцев.
— Вот и узнаете от своих новых студентов…
Голицын хотел что-то добавить, но в это время к ним подошли лорд Мэнсфилд и незнакомый Смиту молодой генерал в роскошном мундире с орденской лентой через плечо. Беседа прервалась и больше не возобновлялась. Чрезвычайный посланник и полномочный министр императрицы Елизаветы при дворе его британского величества Георга III был здесь слишком видной персоной, чтобы долго оставлять его наедине с никому не известным шотландцем.
Через две недели Смит докладывал совету о своих лондонских хлопотах по финансовым делам университета и о том, что он привез с собой в Глазго двух русских студентов — мистера Саймона Десницкого 23 лет и мистера Джона Третьякова 25 лет. Молодые джентльмены обучались в недавно основанном Московском университете и посланы в Англию для изучения права, нравственной философии и языков, а также — очевидно, по возможности — математики и натуральной философии. Им положено содержание от российского правительства по 80 фунтов в год.
Так Семен Ефимов сын Десницкий, родом с Украины, из нежинских мещан, и Иван Андреев сын Третьяков, поповский сын из Твери, стали студентами Глазговского университета.
Поселились они у вдовы чиновника, которая держала скромный пансион для студентов, Вместе с ними жили трое шотландцев и один швейцарец из Женевы, посланный отцом в самый славный университет кальвинистского мира[26]. Жили дружно и весело, хотя денег у всех было маловато. Швейцарец, получавший от отца, кроме платы в университет, 100 фунтов в год, считался богачом.
Русским скоро пришлось туго. По 20 фунтов надо было заплатить за обучение и по 25 — хозяйке за год вперед. А одежда, книги, свечи да развлечения, хоть и скромные… Отправляя их в Глазго, Голицын хотел заодно сберечь казенные деньги, потому что в Оксфорде или Кембридже содержание студента обошлось бы по нынешним ценам фунтов в 120–130. Но дешевизна жизни в Глазго быстро уходила в прошлое: с ростом города росли и цены и соблазны.
В начале нового, 1762 года пришло известие о кончине русской царицы. О новом царе, Петре III, английские газеты писали странные и оскорбительные вещи. Еще через полгода из посольства прищла бумага о том, что император почил в бозе и что им надлежит отслужить заупокойный молебен. Поскольку ближайшая православная церковь, была в Лондоне, в двух неделях пути, это поручалось им самим по прилагаемому руководству посольского священника отца Иоанна. Заодно было указано отслужить молебен о здравии ныне царствующей государыни Екатерины Алексеевны.
Газеты писали о заговоре гвардейских офицеров, об убийстве царя. Десницкий и Третьяков не знали, верить или нет. Они уже достаточно понимали, что британская печать свободна, но она свободна равно публиковать и правду и ложь.
Впрочем, больше их беспокоили деньги. Перевода ждали еще весной, но проходило лето, а денег все не было. На их отчаянное письмо посольство не отвечало: посланник князь Голицын отбыл в Петербург, а без него их делами, видно, никому не хотелось заниматься.