Третьяков был положителен и нетороплив. Он ведал всеми денежными делами друзей. Если он начинал читать книгу, то никогда не бросал недочитанной. Чистой метафизики он не любил. В лекциях Смита его сразу привлекли разделы о хозяйстве, торговле и финансах.
Настало рождество, а за ним и отъезд Смита. Прощались, не думая встретиться вновь. Профессор уезжал года на четыре, а они надеялись за это время уже вернуться домой.
Но вышло иначе.
Ученье Десницкого и Третьякова, руководство которыми принял Миллар, продолжалось успешно. В 1765 году оба стали магистрами, а еще через год — докторами прав Глазговского университета. Кончался шестой год пребывания в Британии, из Петербурга требовали их возвращения.
Еще в Глазго они узнали, что герцог Баклю и его наставник раньше, чем мыслилось вначале, вернулись из путешествия, что Смит живет в Лондоне.
В апреле 1767 года, приехав в Лондон сразу после получения дипломов, они без труда нашли его, оставив письмо в «Британской кофейне» — традиционном месте сбора шотландцев в английской столице. Смит и русские встретились за неделю до его отъезда в Керколди, где он намеревался уединиться для работы: теперь он был к ней, наконец, готов…
Внешне Смит мало переменился за три года. По-прежнему он выглядел моложе своих лет, хотя слегка пополнел, под подбородком появилась складка. И вместе с тем что-то в нем заметно переменилось: слегка чудаковатая рассеянность почти не ощущалась, появились собранность и энергия. Манера разговора стала тверже и решительнее.
Одет он был, как и ранее, строго и аккуратно, но было очевидно, что костюм на нем от самого лучшего портного, а туфли были просто щегольские.
Третьяков спросил его о здоровье. Это не была простая вежливость: в Глазго Смит часто болел и несколько раз по неделе-две не выходил из дома. Даже его повышенный класс из 15–20 студентов порой собирался у него в кабинете.
Смит улыбнулся и ответил, беря трость и надевая шляпу, чтобы вместе с русскими выйти на улицу:
— Мой дорогой доктор, боюсь ошибиться, но мне кажется, что на пятом десятке я начал избавляться от своих привычных болезней. Правда, скоро надо ждать новых, стариковских. Но пока природа дает мне приятный интервал. А как вы чувствуете себя?
Третьяков пробормотал что-то неопределенное, а Десницкий поспешил перевести разговор на другую тему. Здоровье Третьякова оставляло желать лучшего, но он не любил об этом говорить. Простуда следовала за простудой, грудь болела, а несколько месяцев назад он стал харкать кровью. Доктор Блэк говорил, что ему надо ехать в теплые края. Но он ехал в Москву и надеялся, что помогут родные стены.
Они взяли открытый наемный экипаж и, греясь на мягком весеннем солнце, доехали до Уайт-холла. Пройдя мимо правительственных зданий и резиденции премьер-министра, Смит и русские вышли на недавно отстроенный белокаменный Вестминстерский мост. Легкие белые облака чуть заметно текли над Темзой.
Смит остановился и наклонился через невысокий парапет моста. Почти под ними вверх по реке медленно скользила длинная, диковинного вида ладья. На носу семь пар гребцов в белых ливреях по команде опускали в воду большие красные весла. В крытом салоне сквозь поднятые окна виднелись расшитые кафтаны мужчин и светлые платья дам. Доносились веселые голоса и смех. На резной золоченой корме легкий ветерок шевелил красно-синий флаг. Видно, какая-то светская компания направлялась на пикник куда-нибудь на зеленые лужайки Виндзора.
На московских семинаристов, а ныне британских докторов прав, пахнуло далекой, недоступной жизнью. Десницкий подумал, что наверняка многие из пассажиров этой ладьи тратили в день больше, чем они с Иваном в год.
Смит и оба русских перешли мост и двинулись по набережной вниз по течению реки. Теперь они были в Саутворке, который когда-то был далеким правобережным предместьем Лондона, а теперь слился с городом, как и лежавший на другом берегу Вестминстер.
Они поднялись по ступеням и остановились на площадке над рекой. Разговор, который они вели на ходу, прервался. Все трое молчали. Самый большой город мира безбрежным морем крыш уходил во все стороны за горизонт. Островками зеленели парки. Воздух был чист и прозрачен: печи и камины уже не топили, и обычная лондонская копоть лишь неподвижно лежала на черепице и кирпиче.
— Сэр Уильям Петти, великий мастер политической арифметики, насчитывал в Лондоне, если не ошибаюсь, в 1687 году до 700 тысяч жителей. Это было больше, чем в Париже, Риме и Амстердаме, вместе взятых. Говорят, теперь их больше миллиона, — сказал Смит, обводя взглядом другой берег реки.