Было бы написано «Богатство народов», если бы Смит не попал во Францию? Несомненно.
Была бы книга именно такой, какой она вышла из-под пера Смита через десять лет? Едва ли.
Если Морелле с трудом восстанавливал в памяти облик Смита и забыл год их встреч, то Смит ничего не мог забыть из этого самого яркого периода своей жизни. Правда, он не поддерживал переписки с парижскими знакомыми, но он ни с кем, по существу, ее не поддерживал: от этого порока, довольно редкого в эпистолярном XVIII веке, он не мог и не хотел избавиться. Через несколько лет Юм, который умирал, сохраняя завидное спокойствие духа и неизменный юмор, писал ему: «Будьте добры ответить поскорее. Состояние моего здоровья не позволяет мне ждать ответа месяцами».
Тем интереснее случайное письмо Смита аббату Морелле от мая 1786 года:
«…Позвольте мне выразить вам соболезнование по поводу утрат, понесенных обществом, в котором я имел удовольствие видеть вас около двадцати лет назад, со смертью столь многих из его лучших украшений: Гельвеция, мсье Тюрго, мадемуазель д'Эспинасс, мсье д'Аламбера, мсье Дидро[35]. Я ничего не слыхал о бароне д'Ольбахе за последние два или три года[36]. Надеюсь, что он благополучен и здоров. Будьте так добры передать ему, что я сохраняю о нем память, исполненную самой большой привязанности и уважения, и что я никогда не забуду ту исключительную доброту, которой он удостоил меня во время моего пребывания в Париже. Извините эту большую вольность и будьте уверены, сэр, в моем самом глубоком уважении. Дорогой сэр, ваш покорный слуга, Адам Смит».
Юм недолюбливал Гольбаха. Аббата Морелле слегка шокировал его антирелигиозный «цинизм». Но к нему, последнему из когорты энциклопедистов, обращается Смит со словами, особенно редкими и трогательными для сдержанного шотландца.
Известно, что Смит намеревался посвятить «Богатство народов» Франсуа Кенэ, но смерть основателя физиократии в 1774 году помешала этому.
Полтора столетия исследователи творчества Смита и Тюрго искали переписку между ними, на существование которой указывал друг и биограф последнего Кондорсе. Теперь довольно убедительно доказано, что переписки не было. Но Смит всегда относился к Тюрго с большим уважением и симпатией.
Париж огромен и многолик. Его новый знакомый, знаменитый естествоиспытатель Бюффон считает, что в городе живет до 600 тысяч человек, но точно их никто не считал. Как апокалиптический зверь, Париж пожирает всю Францию. Таких контрастов фантастической роскоши и убогой нищеты Смит еще нигде не видел, даже в Лондоне.
Кажется, весь человеческий род можно узнать, не покидая этого муравейника. Люди и товары со всех концов мира стремятся сюда. Бюффон говорит: хотя философы часто ругают Париж — это для них идеальное место; философ видит здесь мир в миниатюре и чувствует себя свободным, затерявшись в толпе.
Посланный заранее из Женевы эконом герцога мистер Кук заказал и приготовил комнаты для герцога, его брата и Смита в отличной гостинице в предместье Сен-Жермен. Гостиница набита англичанами: после окончания войны они хлынули в Париж, а это одна из немногих приличных гостиниц в городе.
Если они едут с визитом в другой конец города, из их гостиницы приходится выезжать за час, а то и больше. В первое время каждая такая поездка полна необычных впечатлений.
Узкие старые улицы и мосты забиты экипажами и людьми, ругань кучеров, крики торговцев и водоносов сливаются в сплошной гул. Водоносы! Говорят, их в городе до 20 тысяч; они с утра до вечера таскают воду из Сены на пятые, шестые и даже седьмые этажи. Узкие дома, черно-серые от вековой грязи и копоти, тянутся вверх, как хилые деревца к солнцу, и почти сходятся мансардами. Высоко над головами прохожих через улицу беседуют соседи. Этим Париж больше похож на Эдинбург, чем на Лондон.
От плохой сенской воды и у герцога и у Смита начался понос. Но соотечественники, давно уже живущие в Париже, утешают: через это все неизбежно проходят, потом желудок привыкает. И правда: через неделю все в порядке.
По берегам Сены сложены огромные поленницы дров, высотой с трехэтажный дом: в отличие от Лондона углем здесь почти не топят. В лабиринтах этих поленниц гнездятся нищие и воры.
Узкие улицы вдруг распахиваются на просторные, величественные площади, от красоты которых захватывает дух. Нынешний король и его прадед Людовик XIV украсили столицу многими прекрасными сооружениями. Аббат Морелле, которого они удачно встретили в первый же визит к герцогине д'Анвиль, рассказывает: тем скромным благоустройством, какое Париж имеет, он обязан отцу мсье Тюрго, который был много лет prévôt des marchands… ну, чем-то вроде лондонского лорд-мэра, только без его власти и влияния. (Кстати, сам мсье Тюрго со дня на день ожидается из Лиможа: на зиму и весну он всегда приезжает в Париж отдохнуть от своих тяжелых обязанностей интенданта.)