Еще смелее звучал принцип природного равенства людей. Он означал: долой привилегии! Равные возможности всем людям, независимо от их происхождения!
Конечно, все это носилось в воздухе XVIII века. Опираясь на Локка, схожие идеи высказывал в яркой парадоксальной форме английский писатель Бернард Мандевиль. Они имеются у Гольбаха и некоторых других французов. Но Гельвеций выразил эти идеи наиболее выпукло и полно.
Смит синтезировал их в принципах экономического материализма, изложенных в первых главах «Богатства народов». Он хорошо понимал, что если уж где принципы разумного эгоизма и взаимной полезности людей применимы, так это в экономической сфере. Разделение труда — вот основа общества, а разделение труда предполагает, что люди помогают друг другу, хотя каждый строго преследует собственный интерес. Итак:
«…человек постоянно нуждается в помощи своих ближних, но тщетно было бы ожидать ее лишь от их расположения. Он скорее достигнет своей цели, если обратится к их эгоизму и сумеет показать им, что в их собственных интересах сделать для него то, что он требует от них. Всякий предлагающий другому сделку какого-либо рода предлагает сделать именно это. Дай мне то, что мне нужно, и ты получишь то, что необходимо тебе, — таков смысл всякого подобного предложения. Именно таким путем мы получаем друг от друга преимущественную часть услуг, в которых мы нуждаемся. Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к гуманности, а к их эгоизму и никогда не говорим им о наших нуждах, а лишь об их выгодах».
Не слышатся ли здесь какие-то вполне современные и актуальные для нас нотки? Надо вызвать к жизни материальный интерес человека, чтобы он что-то хорошо сделал для других, для общества. Этот принцип отлично знает и социализм, и ничего удивительного здесь нет: пока существуют товарно-денежные отношения, без материального интереса не обойтись. Надо только правильно его использовать.
Но всякую идею надо рассматривать с точки зрения данной эпохи. Помимо заряда материализма, который заключался в этой философии, то была философия экономического индивидуализма. Ее надо рассматривать как буржуазный протест против феодальных вериг.
Абстрактный человек Смита и других философов XVIII века — этот трезвый индивидуалист и разумный эгоист, — в сущности, только буржуа, которому опостылели сословные привилегии, цеховые перегородки, устарелые повинности, мелочная опека государства.
«Я сам большой! — кричит он. — Оставьте меня в покое, дайте без помех заниматься своим делом, и я отлично сам договорюсь со своими рабочими и своими клиентами! Не надо мне никаких благодеяний, и сам я не намерен их оказывать! Даю, чтобы ты дал, делаю, чтобы ты сделал!» (Латыни наш фабрикант не знает и потому кричит последнюю фразу на родном языке, но доктор Смит может сообщить, что это знаменитый принцип римского права.)
Идея природного равенства людей тоже получает у Смита экономическое истолкование. Люди приобретают различные профессии лишь в силу существующего в обществе разделения труда, которое они находят при своем рождении уже готовым.
«Я гайки делаю, а ты для гаек делаешь винты». От природы мы оба одинаково способны делать и гайки и винты, но случилось так, что меня поставили делать гайки, а тебя — винты. И вот результат: я — хороший «гаечник», а ты — отличный «винтовик».
Свой принцип природного равенства способностей людей Гельвеций выражал в столь крайней форме, что даже единомышленники не вполне соглашались с ним. Он не признавал никакого влияния наследственности. Гельвеций делал это в полемическом задоре, борясь со всякой мистикой и предрассудками насчет прав рождения, природных привилегий и т. д.
Но мистика, предрассудки и привилегии были в равной мере отвратительны как французскому скептическому рассудку Гельвеция, так и британскому здравому смыслу Смита.
Поэтому Смит тоже выступает с открытым забралом, сдабривая к тому же рассуждение дозой своего неподражаемого серьезного юмора:
«Различные люди отличаются друг от друга своими естественными способностями гораздо меньше, чем мы предполагаем, и само различие способностей, которыми отличаются они в зрелом возрасте, во многих случаях является не столько причиной, сколько следствием разделения труда. Различие между самыми несхожими характерами, например, между философом и простым уличным носильщиком[39], создается, очевидно, не столько природой, сколько привычкой, практикой и воспитанием. При появлении на свет и в первые шесть или восемь лет жизни они были, вероятно, очень похожи друг на друга, и ни родители, ни сверстники не видели сколько-нибудь заметной разницы между ними. В этом возрасте или немного позже их начинают приучать к весьма различным занятиям. И тогда становится заметным различие способностей, которое все более расширяется, так что в конце концов тщеславие философа отказывается признавать хотя бы тень сходства…