Он не спешил, не жалел времени и сил на подбор и уточнение фактов, на усиление аргументации. Ему была совершенно несвойственна погоня за быстрым успехом, за сенсацией. Сенсаций, он скорее побаивался.
Мы не знаем этого достоверно, но едва ли можно сомневаться, что именно над этими — полемическими и практическими — частями книги Смит работал после 1770 года. Очевидно, он не только подбирал аргументы, но и тщательно взвешивал форму своих высказываний по острым вопросам.
Если многие из этих высказываний в конечном счете оказались все же весьма острыми и смелыми, это говорит в пользу глубокой принципиальности Смита.
Далее. Предмет политической экономии еще не выделился в середине XVIII века из сферы общественных наук в целом. Да Смит и не стремился его выделить. Напротив, он сознательно рассматривал свою политическую экономию как элемент обширной системы взглядом на общество в целом. Он ввел в бой для подкрепления своих экономических идей обширный арсенал философских и исторических знаний. Смит писал не только о производстве и распределении, но об обществе и государстве. В «Богатстве народов» есть интересные мысли и сведения о росте городов в средние века и о развитии военного дела, об университетах и церкви, о великих географических открытиях и истории денег.
Это характерно для энциклопедического XVIII века. Если искать аналогии, книга Смита близка но своей широте и универсальности к знаменитому «Духу законов» Монтескье.
Адам Смит был крупным ученым-историком[49]. Историческая часть «Богатства народов» значительна не столько содержащейся в ней фактической информацией, сколько методологией, подходом автора к историческому процессу. Он близко подходил к материалистическому объяснению истории, искал причины важнейших исторических событий в развитии хозяйства и отношений между основными классами общества. Между тем не только до, но и после Смита история очень часто писалась как перечисление деяний королей и полководцев.
И наконец, последнее. Даже такая широта представлялась Смиту недостаточной. Он, видимо, лелеял еще более грандиозный план — совершенно фантастический с точки зрения нашего времени, но в крайнем случае только очень смелый для своей эпохи. Речь шла о том, чтобы создать глобальную, всеобъемлющую теорию человека и общества.
В его воображении этот труд, очевидно, состоял из трех частей. Смит полагал, что в «Теории нравственных чувств» он исследовал мир морали, мир человеческих чувств и мотивов действий человека.
Вторая часть — «Богатство народов» — посвящалась обществу, в основном его экономическому базису. Как уже говорилось, Смит считал эту часть своего труда незаконченной и намеревался дополнить ее специальной работой о государстве и праве, хотя многие свои политические и правовые идеи он изложил в «Богатстве народов». Следы этой работы сохранились также в глазговских лекциях 1763 года.
В третьей части Смит собирался дать ни больше ни меньше, как историю и теорию культуры, в основном науки, и искусства. Сохранились лишь скудные следы этой последней работы Смита, которой он занимался всю жизнь, отчасти параллельно с «Богатством народов». В 1767 году с третьим изданием «Теории нравственных чувств» он опубликовал любопытное эссе «О происхождении языков».
16 апреля 1773 года, перед тем как выехать из Керколди в Лондон с завершенной (как ему казалось) рукописью «Богатства народов» и расстроенным здоровьем (степень расстройства Смит также преувеличивал), он пишет Юму:
«Поскольку я поручил вам заботы обо всем моем литературном наследстве, я должен сказать вам, что, кроме тех бумаг, которые я везу с собой, у меня нет ничего заслуживающего публикации. Исключение составляет фрагмент большого труда, содержащий историю астрономических систем, которые последовательно были в ходу вплоть до времен Декарта… Эту небольшую работу вы найдете в тонкой тетрадке формата фолио, в моем письменном столе у меня в кабинете. Все прочие отдельные листы бумаги, которые вы найдете либо в этом столе, либо между стеклянных створок бюро в моей спальне, а также примерно восемнадцать тетрадей фолио, которые вы найдете там же, я прошу уничтожить без всякого просмотра…»
Жизнь сложилась так, что не Юму пришлось выполнять последнюю волю Смита, а Смит похоронил своего друга через три года.
В 1790 году, незадолго до смерти, Смит потребовал от профессоров Блэка и Хаттона, которых он назначил своими литературными душеприказчиками, чтобы они при нем сожгли в камине все его бумаги, кроме немногих отобранных им самим рукописей.