Особого желания видеть Смита он не ощущал. Но, во-первых, было интересно узнать, чем занимается его бывший профессор и как подвигается его сочинение, о котором Босуэл слышал и в Эдинбурге и в Лондоне. Во-вторых, хотелось поговорить с ним о Джонсоне. А в-третьих, лучше Смит, чем ничего: все равно надо как-то убить время.
Быстро прикинув все это, Босуэл зашагал по Саффолк-стрит к дому, где, как он знал, сдавались меблированные комнаты и где, несомненно, жил Смит. Он не ошибся. Бойкий малый, который встретился ему на лестнице, оказался слугой Смита.
— Доктор с раннего утра занимается с секретарем, — сказал лакей, сначала нагловато, а потом удовлетворенно оглядывая гостя. — Но я провожу вас, сэр. Ведь святое воскресенье не для того, чтобы корпеть над бумагами.
Босуэл не любил панибратства со слугами и не улыбнулся. Он вошел в маленькую переднюю и, оставив шляпу, прошел в кабинет Смита.
За высоким бюро стоя писал секретарь. Смит тоже стоял, держа в руках какую-то тетрадь и, видимо, только что оторвавшись от нее.
Босуэл заговорил первый, изобразив на лице широкую улыбку, отчасти даже искреннюю. Смит в ответ улыбнулся рассеянно. Рука Смита, которую он крепко пожал, была какая-то вяловатая.
Босуэл сказал, что он приехал недели две назад, спросил о ком-то из общих знакомых. Смит отвечал почти односложно. Разговор не клеился. Хозяин, прерванный в работе, явно томился и тяготился гостем. Секретарь лениво и безразлично глядел в окно. Босуэл подумал, что здесь не получится ни беседы, ни выпивки, которой ему уже сильно хотелось.
— Я видел мистера Юма дня за три до отъезда, — на всякий случай сказал Босуэл. — Он велел кланяться вам.
Рассеянные глаза Смита слегка оживились. Заметив это, Босуэл продолжал:
— Как всегда, он говорил о тысяче разных интересных вещей, но особенно о песнях Оссиана. Мистер Юм не верит в их подлинность и высоко ценит талант Макферсона.
Смит слушал внимательно. Босуэл усмехнулся.
— Не могу не передать его выражение… Когда кто-то стал возражать Юму, он сказал: пусть хоть полсотни голозадых горцев поклянутся в подлинности «Фингала», он все равно не поверит. Я рассказал об этом доктору Джонсону. Знаете, что он ответил? «Не поверю, если поклянутся и полсотни равнинников. Всегда найдется хоть сотня шотландцев, готовых клясться в чем угодно, если это, по их мнению, послужит к чести Шотландии»…
Смит рассмеялся. Лед был сломан. Они поговорили об Оссиане, потом о лондонских шотландцах. Только теперь Босуэл спросил о книге.
Смит сразу сделался серьезен, даже как будто мрачен. Медленно подбирая слова, он сказал, что работа почти совсем закончена, что он диктует последние страницы и надеется через месяц-полтора сдать рукопись издателям. Последнее время он работал с большим напряжением. Он хочет попытаться дать основательный ответ на вопросы, которые ставят политические события, особенно американские. Их корни — не только в налогообложении, но и в торговле, во всей имперской политике… Начав говорить, он увлекся.
«Ему кажется, что он продолжает диктовать», — подумал Босуэл и выждав маленькую паузу, прервал Смита вопросом о здоровье. Тот остановился, точно удивленный, и посмотрел на Босуэла. Потом сказал, что чувствует себя отлично. Действительно, Босуэл, который время от времени встречался со Смитом последние пятнадцать лет, никогда, пожалуй, не видел его таким бодрым, энергичным, деловитым. Между тем он отлично помнил профессора в Глазго в подавленном настроении и с жалобами на здоровье: «Снова день в постели, день в постели».
Смит бросил взгляд на большие часы, стоявшие в углу потом на Босуэла, удобно расположившегося в кресле, и с легким вздохом сказал секретарю, что на сегодня довольно. По том задал вопрос, которого Босуэл ждал давно: чего он хочет выпить? Есть французский ликер, кларет и вишневая наливка. Гость остановился на ликере. Слуга подал бутылку и тарелку печенья.
Искоса наблюдая за приготовлениями, с которыми слуга справился быстро и аккуратно, Босуэл в то же время с любопытством поглядывал на Смита.
Лет десять тому назад кто-то случайно вспомнил в разговоре, что в молодости Смит собирался в солдаты. Это показалось Босуэлу невероятным и смешным: мягкий, болезненный и рассеянный профессор — и солдатская лямка. Как это ни странно, но теперь, когда Смит перешагнул за пятьдесят, это почему-то казалось менее невероятным.
Босуэл всегда знал, что Смит — твердый виг, противник аристократии и роялизма. Но раньше он, кажется, не занимался политикой и больше держал свои взгляды при себе. Ведь до сих пор он как будто не опубликовал ни строчки по политическим вопросам. Или американские дела его так расшевелили? Он рвется в драку, точно Берк, которого, говорят, недавно сосед по скамье в палате с трудом удержал от рукопашной, крепко схватив за полу кафтана. На что-либо подобное Смит, конечно, не способен, но теперь ясно, откуда эта дружба с главным критиком политики правительства…